— Нет. Отец и несовершеннолетняя дочь прописаны в просторной квартире почти в центре. Ситуация у них сложная, клиенты мягкие. Заказчик уже ждет, когда объект освободится.
Слова сначала не складывались в смысл. Какая квартира? Какой отец? Какая дочь? Но все померкло перед тем, как Вика произнесла дальше:
— Я очень соскучилась. Вино в номере уже открыто. Закончишь с бумагами — приезжай. Обсудим проект. И не только проект. Тебе понравится.
— Скоро буду.
В голосе Романа прозвучала сытая предвкушающая улыбка.
Потом — короткие гудки.
Алина сняла наушники. Воздух в комнате стал тяжелым, будто его пропитали мокрой ватой. Дышать пришлось через усилие, проталкивая вдохи сквозь сжавшееся горло.
Она не закричала. Не разрыдалась. Внутри не было сцены, которую можно было бы сыграть. Было только дурное оцепенение, холодное и ползучее, поднимающееся от ступней к затылку.
Алина встала. Движения были механическими, будто тело ей больше не принадлежало. Кухня. Чайник. Холодная металлическая ручка. Вода из крана. Щелчок зажигания. Синее пламя лизнуло дно.
Нужно было занять руки. Нужно было заставить голову думать хоть о чем-то другом, иначе эта пустота внутри сожрет ее заживо.
На столе лежала стопка ученических тетрадей. Островок прежней жизни. Алина включила настольную лампу, отгородившись от темноты маленьким кругом желтого света. Взяла красную ручку.
Тетрадь Ники Морозовой оказалась третьей. Аккуратный наклон, ровные буквы, ни одной помарки. Девочка писала так старательно, будто от этого и правда зависела чья-то жизнь.
Алина долго смотрела на строки, но видела не реформы и даты, а худые плечи Ники и ее слова: «Мы не можем оплатить операцию».
Она выдвинула ящик стола, достала кошелек. В нем лежала крупная купюра — заметная часть денег, оставшихся до зарплаты. Пальцы дрожали, когда она сложила ее пополам и вложила под плотную обложку тетради.
Без записок. Без жалости, от которой становится только больнее. Просто маленькая прослойка между ребенком и жестоким миром.
Спать Алина легла далеко за полночь. Укрылась двумя пледами, но согреться не смогла. Сон пришел тяжелый, вязкий, как мутная болотная вода.
В этом сне не было ни Романа, ни Вики.
Был старый дачный дом. Сырые сумерки. Запах влажной земли. Разросшаяся сирень у деревянного забора. Между кривыми ветками стояла Вера Павловна.
Она не командовала, не наставляла, не смотрела свысока, как обычно. Она опиралась плечом о штакетник, и лицо ее было перекошено страшной неподвижной асимметрией. Губы шевелились без звука, а в глазах плескался такой первобытный ужас, что Алина закричала во сне.
Она резко села на кровати. За окном только начинал сереть промозглый рассвет. По спине стекал холодный пот, волосы прилипли к шее. Сердце стучало в ушах.
Алина потянулась к стакану воды на тумбочке, но пальцы свело судорогой, и стекло с глухим звоном покатилось по поверхности.
В комнате будто стоял тяжелый металлический запах тревоги.
Одна мысль билась в голове ясно и остро: это был не просто сон. Ей нужно ехать на дачу. Немедленно.
Машина неслась по пустой дороге, разрезая фарами утренний туман. Алина сидела на заднем сиденье и вжималась в холодную искусственную кожу. За окном серой полосой мелькали голые деревья. В салоне пахло дешевым ванильным ароматизатором и старым табаком.
Телефон скользил во влажных ладонях. Алина то и дело смотрела на время, будто могла заставить минуты двигаться быстрее.
Калитка на даче была приоткрыта. Ржавая петля протяжно заскрипела, когда Алина толкнула ее плечом. На влажной земле виднелись свежие следы. Кто-то ночью выходил в сад.
Дверь дома тоже была неплотно прикрыта. Из щели тянуло холодом.
Внутри пахло печным пеплом, сушеными яблоками и чем-то резким, пугающим.
Вера Павловна лежала на старом плюшевом диване. Голова была неестественно запрокинута, седые пряди разметались по цветастой обивке. Левая половина лица обвисла, превратив строгие черты в страшную чужую маску. Губы посинели. Женщина тяжело, с хриплым свистом втягивала воздух, а пальцы правой руки судорожно скребли плед.
— Вера Павловна…
