— Я не сказала ему.
Аня поставила чашку на тумбочку слишком резко, вода плеснула через край.
— Мам, как это?
Елена подняла руку, прося тишины, но рука дрожала.
— Вы не понимаете. Тогда все было иначе. Я работала переводчицей в гостинице, мне было двадцать два. Он приезжал с делегацией, жил там почти месяц. Мы… — она запнулась. — Я думала, это любовь. Он обещал вернуться. Потом уехал срочно. Через неделю пришло письмо.
— Какое письмо?
Елена посмотрела на шкаф.
Мария проследила ее взгляд. Внизу, за стопкой старых простыней, стояла жестяная коробка из-под печенья. Та самая, которую мама всегда прятала. Мария встала, подошла к шкафу, открыла дверцу.
— Не надо, — сказала Елена.
Но Мария уже достала коробку.
Крышка поддалась с сухим щелчком. Внутри лежали пожелтевшие конверты, несколько фотографий, тонкий браслет с голубым камнем и сложенный вчетверо лист бумаги.
Мария взяла фотографию.
На ней мама — молодая, смеющаяся, с распущенными волосами — стояла рядом с тем самым мужчиной. Он был моложе, без седины у висков, в темном костюме. Они смотрели не в камеру, а друг на друга. И в этом взгляде было столько нежности, что у Марии заболело в груди.
— Он писал?
— Сначала да.
— Но ты сказала, он нас бросил.
Елена взяла чашку, но не смогла поднести к губам. Аня помогла ей.
— Потом пришло письмо не от него. От его семьи. Там было написано, что он помолвлен, что его связь со мной была ошибкой, что мне выплатят деньги, если я исчезну и никогда не буду искать встречи. Я была беременна. Я испугалась.
Мария развернула сложенный лист.
Бумага была плотная, с бледным водяным знаком. Почерк — аккуратный, женский. Слова резали глаза: «Ваше дальнейшее вмешательство разрушит жизнь достойного человека… ребенок, если он существует, не должен становиться способом давления…»
— Ты поверила?
— Мне было страшно. Я была одна. Моя мать тогда уже умерла, отец пил. Я не знала, куда идти. Потом пришел перевод денег.
— Ты взяла?
Елена резко подняла голову.
— Нет.
— Но он не писал тебе сам?
— Нет.
Мария перебрала конверты. На некоторых были марки, на других — только имена. Она нашла несколько писем от Самира. Там были короткие строки на русском с ошибками, иногда переходившие на английский, который Мария понимала плохо. Но смысл был ясен: «Я вернусь», «Я говорил с братом», «Не бойся», «Я хочу, чтобы ты была моей семьей».
Последнее письмо было оборвано на середине, будто его писали в спешке.
«Елена, если тебе скажут, что я передумал, не верь. Я приеду сам. Жди меня до…»
Дальше лист заканчивался. Второй половины не было.
— Где остальное?
Мать покачала головой.
— Я не знаю.
— Как не знаешь?
— Письмо пришло уже таким. Без конца.
Мария посмотрела на нее. Впервые за много лет мама казалась не строгой, не закрытой, не сильной, а испуганной девчонкой, которая когда-то осталась одна перед чем-то слишком большим.
— Почему ты сейчас сказала Ане, чтобы я ни с кем не разговаривала?
Елена побледнела еще сильнее.
— Потому что сегодня мне звонили.
— Кто?
Она отвела глаза.
— Твоя тетя Наталья.
Мария почувствовала, как внутри опять напряглась струна.
Наталья была старшей сестрой матери. В семье ее называли просто тетя Наташа, но тепла в этом имени давно не осталось. Она появлялась, когда ей были нужны деньги, помощь или повод доказать, что Елена «всю жизнь принимала неправильные решения». Последние месяцы Наталья особенно часто заходила к ним, приносила продукты, сидела с мамой после операции, говорила Марии: «Не тяни все на себе, девочка». Мария даже начала думать, что тетя стала мягче.
— Что она сказала?
— Что Самир приехал не за нами. Что у него проблемы с наследством, с родственниками, с документами. Что ему нужен кто-то для публичной истории. Она сказала, он использует тебя.
— А откуда она знает?
Елена молчала.
— Мам.
— Она знала его тогда.
Мария медленно опустила письма обратно в коробку.
— Что значит знала?
— Она работала со мной в той же гостинице. Администратором.
Аня села на край кровати.
— Подожди. То есть тетя Наташа видела его? Знала, что он твой…
— Да.
Мария почувствовала неприятный холод где-то под ребрами. Перед глазами всплыла тетя Наталья: яркая помада, тяжелые серьги, резкий голос, привычка поджимать губы, когда Марии дарили что-то красивое. Вспомнилось, как в детстве она однажды сказала: «Не всякая красота приносит счастье, Машенька. Иногда лучше родиться незаметной».
— Она знала о письмах?
Елена не ответила.
Мария уже не могла сидеть. Она встала и прошлась по комнате.
— Она приносила тебе то письмо от семьи?
