Мария вошла в ординаторскую с лотком перевязочных материалов. Она явно услышала последние слова: рука на секунду замерла у края стола, но лицо не изменилось. Ни обиды, ни испуга, ни желания доказать, что они ошибаются. Она просто подошла к свободному месту и поставила лоток так осторожно, будто на нём лежали не бинты и перчатки, а что-то хрупкое и живое.
— Осторожнее, — сказал Петров уже громче, с той снисходительной усмешкой, которую люди часто принимают за безобидную. — Не перепутайте стерильное с нестерильным. Здесь ошибки быстро становятся чужой бедой.
— Я проверила маркировку, — ответила Мария.
Голос у неё был тихий, ровный, без вызова.
— Проверила она, — протянул Лапин. — А если ночью привезут сразу пятерых? Тоже будете каждую упаковку так рассматривать?
Мария повернула к нему голову.
Взгляд у неё был спокойный, но неожиданно тяжёлый. Не злой, не уязвлённый, не испуганный. Такой взгляд бывает у людей, которые слишком хорошо знают цену спешке и не считают нужным объяснять это тем, кто пока смеётся.
— Ночью темп другой, — сказала она. — Но порядок всё равно нужен.
— О, заговорила, — негромко сказал Петров. — Уже хорошо.
Мария не ответила. Проверила ампулы, поправила упаковки, положила сверху стерильные перчатки и собралась выйти, но в коридоре послышался скрип колёс.
Скрип был неровный, будто кресло-каталку везли осторожно, стараясь не задеть стену на повороте. Следом раздался голос санитара:
— Осторожно, сейчас повернём. Держитесь, капитан.
Слово «капитан» заставило Петрова поднять голову.
— Это кого они повезли?
