Во время паводка мать двоих сыновей помогла отцу с больным младенцем, но вскоре ей пришлось защищать свой дом и детей

Под утро дождь ослабел. Выше второй ступени вода не поднялась; дом устоял, хотя левый угол опустился на несколько сантиметров. Лиза спала у Ирины на руках и дышала ровно.

В кухню Андрей пришёл весь в грязи. Сел прямо на пол возле печи и на несколько секунд прикрыл глаза. Руки у него дрожали.

— Ложитесь отдыхать, — сказала Ирина.

— Только сначала скажите: с ней теперь всё хорошо?

— Пока всё нормально. Утром вызову районного педиатра. Не будет дороги — попробую связаться со спасательным катером.

— Спасибо.

В этом коротком слове было столько, словно он отдавал Ирине последнее, что у него осталось.

В дверях задержался Максим. На незнакомца он смотрел как маленький сторожевой пёс — с настороженностью.

— Ты дом вправду исправишь?

— За всё разом не возьмусь. Начну с угла, после него крыльцо. А причал почти целиком придётся ставить заново.

— Папа тоже новый обещал.

Ирина резко обернулась, но сын уже скрылся за дверью. Андрей не стал расспрашивать. Снял с подоконника мокрую верёвку, принялся разбирать узел.

— Тогда нужно сделать так, чтобы во второй раз тебя не подвели.

При дневном свете стало видно, во что превратился двор. Половина огорода лежала под озером воды, сарай стоял криво, между смородиновыми кустами плавали дрова. Отцовский причал держался теперь на двух сваях — третью унесло. До центра села дороги не было: вместо неё тянулась мутная вода.

Андрей обследовал фундамент и на обороте аптечного бланка начертил, как его укрепить. Без толстого бруса, железных скоб, домкратов и двух сильных мужчин работу не сделать. Из нужного нашлись лишь ржавый домкрат от старой машины да сам Андрей.

— Бросить вас сейчас я не могу, — сказала Ирина. — Но содержать вас неизвестно сколько тоже не смогу. Двое детей, работа, еды на неделю. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Вода отойдёт, мотор можно будет запустить — уйду.

— А то, что вы обещали?

— От своих слов не отказываюсь. Привезу инструмент и вернусь.

Ирина едва удержалась от усмешки. Павел тоже отправлялся всего на день, обещая вернуться с деньгами, досками, лекарствами, подарком Максиму. Дома его потом видели то через неделю, то через месяц. Последний раз, два года назад, он поцеловал трёхнедельного Петю и сказал, что едет договариваться о работе в другом городе. После того от него приходили редкие сообщения. Переводы — ещё реже.

Ждать Ирина разучилась. Для ожидания нужно было оставить внутри свободное место человеку, который мог так и не появиться. Она заполнила его сменами в фельдшерском пункте, детьми, огородом, ремонтом, чужим жаром и уколами. Умела сама справиться с краном, растопить печь сырыми дровами, перенести шкаф. Никто не замечал, что больше всего сил уходило на другое: снова и снова доказывать, что без помощи она обойдётся.

Такая самостоятельность могла вызывать восхищение: человек всё выдерживает, всё тянет один. За этой силой скрывался давний договор с собой — не зависеть ни от кого, чтобы больше никто не подвёл. Но защита от предательства мешала и близости. Изнемочь от работы было не так страшно, как принять помощь: вместе с ней появлялась надежда, а с надеждой возвращалась уязвимость.

К полудню появилась связь. Спасательный катер обещали отправить не раньше вечера. В соседнем районе эвакуировали целую улицу. Ирина дозвонилась педиатру, перечислила симптомы и получила указания. Проснувшаяся Лиза жадно выпила смесь.

Андрей впервые улыбнулся. До этой минуты он казался Ирине суровым, старше своих лет; улыбка изменила его лицо, открыв ямочку на щеке и добрые, усталые глаза.

— Со смесью вы разобрались? Правильно готовите?

— Сейчас уже да. Поначалу путался. Соседка на банке написала, сколько ложек класть, а потом всё смылось.

— Как же вы надпись смыли?

— Оставил банку возле ванной. И уронил туда.

Максим ел за столом кашу и тихонько фыркнул. Андрей посмотрел на него.

— Немного смешно, — сказал мальчик.

— Теперь и мне смешно. А тогда сидел на полу и думал: хуже меня отца на свете нет.

— Мой папа и не знает, сколько там ложек.

Максим тут же нахмурился, словно проговорился о тайне. Андрей не начал ни спорить, ни утешать его.