— Идеальная ложь, — поправил Арман. — Почти недоказуемая. Мы судились несколько лет. Нанимали лучших специалистов. Поднимали архивы. И каждый раз упирались в стену. Виктор знал правила лучше тех, кто их создавал.
Элина закрыла глаза на секунду.
Она не удивилась. Именно это оказалось самым страшным. Не удивилась. Потому что знала отца. Знала, как он мог смотреть человеку прямо в глаза и при этом уже держать в руках нож. Знала, как легко он превращал чужую жизнь в пункт договора.
— Мне жаль, — сказала она, и на этот раз слова вышли не вежливыми, а глубокими, почти болезненными. — Правда жаль. Я не беру на себя его вину. Я не отвечаю за то, что он сделал. Но мне жаль твоего отца. Тебя. И той дружбы, которая, судя по фотографии, была настоящей.
Арман посмотрел на нее.
В этот миг в нем что-то изменилось. Не резко, не театрально. Скорее так, как трескается камень после долгих зим: тихо, но окончательно.
Он подошел ближе и сел рядом на скамью. Так близко, как еще ни разу с того дня. Элина почувствовала тепло его плеча. Не отодвинулась.
— Я думал, ненависть даст покой, — сказал он почти шепотом. — Думал, если верну контроль, если заберу хоть что-то, если заставлю его почувствовать потерю… станет легче.
— Стало?
Он не сразу ответил.
— Нет.
Элина повернула голову. Впервые они сидели так близко, что она могла видеть усталость у его глаз, тонкие линии напряжения возле губ, следы многих лет, прожитых в постоянной готовности защищаться. За миллиардером, за хозяином дома, за человеком, которого боялись, скрывался тот, кто потерял отца и с тех пор жил внутри крепости, построенной собственными руками.
— Ненависть не лечит, — сказала она. — Она просто не дает боли стареть. Хранит ее свежей, как открытую рану.
Арман смотрел на нее, и в его взгляде смешалось слишком многое: растерянность, тревога, признание и то, чему он пока не мог дать имени.
— Элина, — произнес он.
Ее имя прозвучало иначе. Не холодно. Не официально. По-настоящему.
— Я не знаю, что делать с тем, что происходит.
— С чем именно?
