— Я оплачиваю отдельную палату. Условия предполагают лучший уровень обслуживания.
— Они предполагают качественную медицинскую помощь, — перебила Галина так же спокойно. — Но не право распоряжаться людьми. Мой персонал — не личная прислуга родственников. Это специалисты. У них есть границы, решения и достоинство. Я не вмешиваюсь в это даже тогда, когда обстоятельства сложные.
Он замолчал.
Разговор впервые за долгое время пошёл не по той траектории, которую он для него заранее выбрал. Деньги не подействовали. Фамилия не подействовала. Напор встретил стену, которую невозможно было продавить, не выглядя окончательно тем, кем он, возможно, и был.
Роман поднялся, застегнул пиджак.
— При любых изменениях в состоянии матери я должен быть уведомлён сразу.
— Как и прежде, — сказала Галина, надевая очки.
Когда он вышел, она ещё несколько секунд смотрела на закрытую дверь. Не сердито. Скорее с усталой ясностью человека, который в очередной раз увидел: некоторым людям трудно понять, что чужая профессиональная жизнь не является продолжением их собственности.
Олеся пришла в клинику через сорок минут.
Она вошла через боковой вход, переоделась в раздевалке и поднялась по лестнице. Лифтами она пользовалась редко — привычка осталась с прежнего места работы, где лифт постоянно ломался, и лестница давно стала частью её рабочего ритма. На первом этаже её окликнул Назар Петрович.
— Олеся.
Она остановилась и вернулась на пару шагов. У охранника было необычное выражение лица: не привычное дружелюбное, с которым он спрашивал про смены и жаловался на колено, а сдержанно тревожное, будто он держал внутри новость и не знал, как передать её бережнее.
— Тот мужчина, что тогда был в машине, — сказал он тише обычного. — Сегодня рано приезжал. Поднимался на четвёртый. Минут двадцать там был.
Олеся не сразу ответила.
— Не знаю зачем, — добавил Назар Петрович. — Но подумал, тебе стоит знать. Мы своих не бросаем.
Эта простая фраза неожиданно согрела. Без пафоса, без красивых слов. Так говорят люди, которые привыкли стоять на посту и замечать больше, чем кажется.
— Спасибо, Назар Петрович, — сказала она.
Он кивнул и вернулся к стойке.
Олеся пошла наверх быстрее обычного. Внутри уже нарастало нехорошее понимание. Роман приезжал до её смены. Не только к матери — Вера Ивановна сама говорила, что он обычно появляется позже. Значит, он искал кого-то ещё. Или что-то решал.
Галина ждала её у двери координаторской.
Это было настолько непривычно, что Олеся остановилась ещё до того, как услышала слово.
— Зайди.
В кабинете Галина не стала ходить вокруг темы.
— Родственник из четыреста седьмой был здесь утром. Просил гарантировать, что ты останешься на случае. Пытался давить оплатой и статусом палаты.
Олеся прикрыла глаза на полсекунды. Этого мгновения хватило, чтобы удержать лицо.
— Я отказала, — продолжила Галина. — Сказала, что это твоё решение. Но ты должна знать, когда твоим именем пытаются распоряжаться за твоей спиной.
— Спасибо, — произнесла Олеся.
Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё стало тяжёлым.
— По твоему запросу на перевод, — Галина положила ладони на стол, — мне нужен окончательный ответ до завтра. Не потому, что я давлю. Просто другой специалист ждёт распределения, и нельзя держать процесс открытым бесконечно.
Олеся кивнула.
— Понимаю.
— И ещё, — Галина смотрела прямо. — Ты знаешь клиническую сторону. Нечай был очень конкретен. Для Веры Ивановны твой уход сейчас может стать серьёзным стрессом. Я говорю это не для того, чтобы связать тебя чувством вины. Я говорю, потому что ты всегда принимаешь решения лучше, когда знаешь всю картину, а не половину.
Олеся опустила взгляд на свои руки.
Те самые руки, о которых Вера Ивановна говорила с такой доверчивой теплотой. Те самые руки, на которые врач опирался в наблюдениях. И те самые руки, которые Роман Гончаренко теперь пытался удержать возле матери не просьбой, не уважением, а привычным давлением.
— До завтра, — сказала Олеся.
На четвёртом этаже было тише, чем обычно. Или ей только так показалось.
Она вошла в палату 407 с обычным приветствием. Вера Ивановна сидела полулёжа и смотрела в окно. Улыбка появилась не сразу, и Олеся заметила это мгновенно.
— Доброе утро.
— Доброе, деточка.
Олеся начала осмотр. Давление. Температура. Дыхание. Записи. Но взгляд снова и снова возвращался к лицу пациентки.
— Как спали?
— Неровно, — призналась Вера Ивановна после небольшой паузы. — Роман был утром. До тебя.
Олеся не изменила движения руки.
— Знаю.
— Он думал, что я сплю. Сидел рядом и смотрел. А когда я открыла глаза, сразу сделал вид, будто проверяет телефон. — Пожилая женщина грустно улыбнулась. — С детства так. Испугается — и прячется в дела.
Олеся закончила запись.
— Вам нужен спокойный день. Врач особенно это подчеркнул.
Вера Ивановна кивнула, но, когда Олеся отступила, удержала её не за ладонь, а за запястье. Осторожно, будто боялась не остановить человека, а спугнуть правду.
— Ты останешься?
