Его дочь глазами спрашивала, можно ли ей говорить.
Когда Лера уснула, он вошёл на кухню. Инна разбирала сумку и складывала детские футболки в аккуратные стопки.
— Инн, с ней что-то произошло.
— С кем?
— С Лерой.
— Не начинай придумывать.
— Она молчит. Перед каждым ответом смотрит на тебя. Где её рассказы? Где радость? Она будто боится сказать что-то не то.
— Дети растут, Николай. Вчера была болтушкой, сегодня стала спокойнее.
— За две недели ребёнок не превращается в тень.
Инна устало выдохнула.
— Она просто устала после дороги. Завтра выспится и снова начнёт ныть, что каша невкусная. Не устраивай драму на ровном месте.
— Ты знаешь, я редко паникую.
— Вот и не начинай.
Она повернулась к сумке, показывая, что разговор окончен.
Николай остался в дверях. Его не отпускала одна мысль: Инна не удивилась. Не спросила, что именно он заметил. Не предложила поговорить с дочерью вместе. Не испугалась.
Она сразу стала защищаться. Слишком спокойно. Слишком уверенно.
И эта ровность звучала громче любого признания.
Два дня Николай ничего не предпринимал. Не потому, что сомневался, а потому что понимал: на ребёнка нельзя давить. Лера ходила по квартире осторожно, словно родители были не людьми, а мебелью с острыми углами, о которую можно больно удариться.
Инна держалась как обычно. И именно эта обычность казалась фальшивой — как идеально чистая нота, которую берёт человек, пытающийся скрыть, что инструмент давно расстроен.
В среду после обеда Инна ушла по делам. Николай мыл посуду, когда услышал в коридоре тихие шаги. Они то приближались, то замирали, будто кто-то подходил к кухне и снова отступал.
Он вытер руки и обернулся.
В дверях стояла Лера. Она прижимала к груди плюшевого зайца и смотрела не на отца, а на входную дверь.
— Пап…
— Иди ко мне.
— Пока мама не слышит… можно я расскажу?
Николай опустился на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафчику. Он не сел на стул и не позвал её на диван. Ему хотелось быть с ней на одном уровне, чтобы она не чувствовала, будто говорит снизу вверх.
— Можно, Лер. Всё можно.
Девочка подошла, села рядом, подтянула колени к подбородку и начала крутить ухо зайца.
— Пап, а что бывает, если взрослые очень сильно сердятся?
— Какие взрослые?
— Ну… большие.
— Кто именно?
Лера замолчала. Потом едва слышно прошептала, не поднимая глаз:
— Бабушка сказала, что есть правила для взрослых. И если я их нарушу, мама с бабушкой расстроятся. А расстраивать нельзя. Я уже большая и должна понимать.
Она сунула палец в рот. У Николая внутри всё болезненно сжалось. Лера перестала делать так ещё в пять лет. Старый детский жест вернулся, как возвращаются маленькие страхи, когда ребёнку становится слишком тяжело.
Он не стал торопить её…
