«Папа ни за что не должен об этом узнать».
Он прочитал ее один раз. Потом второй. Потом третий.
После этого Виктор медленно опустился прямо на пол, на холодный линолеум с рассохшимися стыками, и прислонился спиной к полке. Табурет остался стоять посреди кладовки. Лампочка над головой мигнула еще раз и наконец загорелась ровно.
Это был дневник Дарьи.
Январь 1998 года. За восемь месяцев до того сентябрьского вечера, когда она сказала, что зайдет к Ольге Романенко, вышла из квартиры, закрыла за собой дверь, вызвала лифт — и исчезла.
Живой ее больше никто не видел.
Во всяком случае, никто из тех, кто потом давал показания.
Виктор сидел на полу и смотрел на первую страницу, не решаясь сразу перевернуть лист. Перед ним будто проходила черта. По одну сторону оставались двадцать лет, прожитые с болью, которая стала привычной, как постоянный гул в ушах. По другую — слова его дочери, написанные за несколько месяцев до ее смерти. Слова, обращенные не к нему, а к самой себе.
Он перевернул страницу.
Первые записи оказались неожиданно обычными. Дарья писала о школе, о контрольной по алгебре, которую написала лучше всех в классе, но почему-то совсем этому не обрадовалась. О подруге Ольге Романенко, с которой дружила с третьего класса и которая в тот день лежала дома с температурой. О новом фильме в городском кинотеатре, куда она хотела сходить, но одной идти было скучно, а ждать Ольгу еще целую неделю.
Это были мелкие, живые мысли семнадцатилетней девочки. Не образ из памяти. Не фотография в рамке на стене. А настоящий человек — со своими маленькими радостями, раздражением, мечтами и разочарованиями.
Виктор читал и не мог остановиться. Иногда он ловил себя на том, что улыбается, и тут же пугался этой улыбки, будто она была чем-то запретным.
На четвертой странице появилась запись от 23 января.
Дарья писала о соседе, Артеме Савельеве, со второго этажа. Коротко, тепло и почти благодарно. Во дворе у нее слетела цепь на велосипеде, сама она поставить ее не смогла, а дядя Артем вышел покурить, увидел, как она возится, и молча всё починил. Потом сказал что-то вроде: если знаешь как, дело на две минуты.
Дарья написала, что он хороший сосед. Не то что старик с пятого этажа, который вечно ворчит из-за шума.
Виктор опустил тетрадь на колено и посмотрел в сторону маленького окна кладовки. Через стекло виднелся кусок двора: голые ветки тополей, скамейка у подъезда, бок припаркованной машины.
Савельев до сих пор жил в их доме. На том же втором этаже. В той же квартире.
Они здоровались почти каждое утро у подъезда. Коротко, без разговоров, как здороваются люди, которые живут рядом много лет, но никогда не становятся близкими.
После исчезновения Дарьи Савельев приходил на собрание жильцов, где решали, как организовать поиски. Сидел у стены, молчал, кивал. Потом помогал клеить объявления на столбах в соседних дворах.
Виктор сам видел его с пачкой листовок.
Тогда он еще не понимал, что именно держит сейчас в руках. Не знал, что за восемь месяцев до гибели Дарья уже видела или знала что-то, чего испугалась настолько, что решила скрыть это от отца.
Первая фраза дневника засела в голове, как заноза. И чем дольше Виктор думал о ней, тем сильнее становилось ощущение: ответ где-то здесь, в этих страницах. Дочь оставила ему не просто тетрадь. Она оставила след, который двадцать лет лежал в темноте, на антресоли, под слоем пыли.
За окном хлопнула подъездная дверь. Чьи-то шаги пересекли двор и стихли.
Виктор поднял тетрадь и перевернул еще одну страницу…
