Я не знал тогда, что это голосовое сообщение спасет мне жизнь. Не буквально, но в каком-то смысле именно так. Время отправки, дата, координаты — все зафиксировано. Я был дома. Не у них. Не рядом с Аленой. Не в тот день, когда, по ее будущим словам, я якобы ворвался, устроил скандал и толкнул ее так, что она потеряла ребенка.
Но до этого оставалось еще немного времени. А пока я сидел за столом, уткнувшись в чистые клетки, и впервые за долгое время не знал, что записать. Потому что горе не измеришь цифрами. И предательство, которое уже ползло ко мне, не увидишь в столбиках дебета и кредита.
Максим не перезвонил ни тогда, ни на следующий день. Я пытался еще. Через день, через два. Гудки уходили в пустоту. Однажды трубку взяла Алена. Голос — стальной, без следа слез.
— Борис Сергеевич, Максим не может сейчас разговаривать. И не хочет. Дайте нам время.
— Алена, я просто хочу знать, как вы. Мне важно…
— Вы уже достаточно сделали, — оборвала она и повесила трубку.
Я сидел с телефоном и пытался понять, что она имела в виду. Что я сделал? Подарки привез? Отказал в переоформлении квартиры? Существовал? Фраза была странной, неуместной, как лишняя строка в балансе, которая не принадлежит ни одному счету. Я тогда не понял. Потом пойму. Она уже репетировала. Уже примеряла на меня роль виноватого.
Тишина сгустилась. Дни шли. Одинаковые, пустые. Я работал, ел, спал, снова работал. Тетрадь в клетку была раскрыта, заполненная аудиторскими расчетами. Обычная рабочая тетрадь. Я и представить не мог, во что она превратится.
Ложь и приговор
Полиция пришла в четверг утром. Я как раз варил кофе, турка стояла на плите, и квартира пахла так, как пахла всегда по утрам. Кофе, тишина, порядок. Звонок в дверь я принял за курьера: ждал бандероль с документами от клиента. Открыл, не глядя в глазок. На пороге стояли двое в форме, а за ними человек в штатском с папкой.
— Жуков Борис Сергеевич? — спросил тот, что повыше.
Я кивнул. Кофе на плите зашипел и полез через край.
— Пройдемте с нами, вам нужно дать показания по заявлению гражданки Жуковой.
Я не сразу понял. Жукова? Это моя фамилия. Потом дошло. Алена. Я стоял в дверном проеме, и первая мысль была не о себе, а о Максиме. Что случилось? Что-то с сыном?
— Какое заявление? — спросил я.
Штатский раскрыл папку, там было написано черным по белому.
— Алена Жукова обвиняет вас в том, что вы пришли к ним домой, устроили скандал, толкнули ее, и она упала. Результат — выкидыш.
Я перечитал дважды. Буквы плыли перед глазами, но смысл был ясен. Мой сын и его жена утверждали, что я убил их ребенка.
— Это ложь, — сказал я. — Меня не было у них тогда. Я оставил голосовое сообщение сыну с соболезнованиями. Из дома. Могу показать.
Штатский кивнул равнодушно, как кивают люди, которые слышат подобное по десять раз в неделю.
— Все расскажете в участке…
