Я выключил плиту, надел ботинки, закрыл дверь на два оборота. Руки не тряслись, я еще не понимал, что происходит. Мозг отказывался принимать. «Мой сын» написал на меня заявление. Мой Максим, которого я учил ездить на велосипеде, которому покупал первый костюм на выпускной, мой единственный сын обвинил меня в том, чего я не делал.
В отделении мне показали показания. Аленины, подробные, на трех страницах, с датами, временем, описанием моих «действий». Написано гладко, грамотно, без единой ошибки. Так не пишут люди в состоянии шока после потери ребенка. Так пишут люди, которым помогал юрист. Показания Максима были короче, полстраницы. Суть: подтверждаю слова жены. Отец пришел, кричал, толкнул Алену, она упала. Два почерка. Одна ложь.
Я сидел в кабинете следователя, и впервые за много лет мне не хватало воздуха. Не от страха, а от непонимания. Зачем? Я отказал Алене в квартире, и вот цена отказа? Она решила, что если нельзя получить жилье по-хорошему, можно убрать меня вообще? Следователь задавал вопросы. Я отвечал, четко, по пунктам, как привык работать с документами. Я не был у них дома. Я звонил Максиму, услышал про выкидыш, поехал, но дверь не открыли. Я оставил голосовое сообщение. Я могу предоставить распечатку звонков.
Следователь записывал, потом сказал:
— У нас есть показания двух свидетелей, потерпевшая и ее муж. Их версии совпадают.
— Они врут, — сказал я.
Он глянул на меня так, как смотрит на людей, которые не понимают, в какой они ситуации. И в этом взгляде я прочитал то, что он не сказал вслух. Мне не верят.
Но самое страшное ждало впереди. Мне назначили адвоката. Молодого парня, которому было явно не до моих проблем. Он листал дело, кивал, говорил: «Разберемся». И я видел, что ему все равно. Позже я узнал, что у Алены был другой адвокат. Эдуард Темин. Опытный, жесткий, с репутацией. Темин не просто представлял Алену. Он выстраивал обвинения как архитектор. Каждая деталь в показаниях Алены, каждая дата, каждое описание — все было подогнано так, чтобы у меня не осталось ни единой щели для защиты.
Я понял это позже. Тогда я просто не мог поверить, что мой сын участвует в этом добровольно. Я позвонил Максиму. Последний раз перед судом. Трубку он взял не сразу. Гудки тянулись долго. Каждый бил мне в висок.
— Да, — сказал он, голос ровный, чужой.
— Сын, — сказал я, — зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что я не приходил. Ты знаешь правду.
Пауза. Я слышал, как на заднем фоне работает телевизор. Обычный вечер в обычной квартире. А я стоял с телефоном в руке и чувствовал, как между нами ложится что-то черное, непоправимое.
— Ты убил моего ребенка, — сказал Максим. Голос не дрогнул. Заученная фраза, отрепетированная до автоматизма. — Мне не о чем с тобой говорить.
И повесил трубку.
Я стоял, слушая гудки отбоя, и понимал. Сына у меня больше нет. Не потому, что он умер. Потому, что он выбрал. Выбрал ее сторону. Ее ложь. Ее версию событий. И этот выбор был окончательным.
Суд начался через месяц. Зал был маленький, душный, с желтыми стенами и скрипучими стульями. Алена сидела в первом ряду, в черном платье, с заплаканными глазами, с платком в руках. Она выглядела как женщина, которая потеряла ребенка. И она действительно его потеряла. Но не из-за меня. Когда она давала показания, голос ее дрожал. Она рассказывала, как я ворвался, как кричал, как толкнул, и она упала. Она плакала. Она промокала глаза платком. Судья смотрела на нее с сочувствием.
Я смотрел и видел другое. Видел, как Алена контролирует каждую слезу, как делает паузу в нужном месте, как ее взгляд, острый, трезвый, на долю секунды скользит по залу, оценивая эффект. Мой адвокат пытался задавать вопросы. Про голосовое сообщение, про распечатку звонков. Но Темин был на шаг впереди. Он заявил, что сообщение было отправлено позже, что распечатка не доказывает физическое местонахождение. Мой адвокат замялся. Он не был готов к такому уровню подготовки…
