Максим тоже давал показания. Короткие, рубленые. Да, отец приходил. Да, кричал. Да, толкнул. Он не смотрел на меня. Ни разу за все заседание не поднял глаз. Мне хотелось закричать: «Посмотри на меня! Посмотри отцу в глаза и повтори это!». Но я молчал. Бухгалтеры не кричат в залах суда. Бухгалтеры считают. И я считал. Считал несоответствия в показаниях, которые мой адвокат не замечал. Считал секунды между вопросами и ответами Алены — слишком ровные, слишком отрепетированные. Считал взгляды, которыми она обменивалась с Теминым. Быстрые, почти незаметные. Но я их ловил. Каждый из этих взглядов говорил: «Все идет по плану».
Приговор зачитывали в пятницу. Два года лишения свободы. Когда я услышал цифру, что-то внутри меня не сломалось, окаменело. Как будто весь мир стал немного тише, немного дальше, немного нереальнее. Два года. За то, чего я не делал. Конвоир тронул меня за плечо. Я встал. И перед тем, как выйти из зала, обернулся. Максим сидел, опустив голову. Он не смотрел. Не поднял глаз, даже когда двери скрипнули. Рядом с ним Алена. И вот она смотрела. Прямо на меня. И на ее лице на одно мгновение мелькнула улыбка. Тонкая, едва заметная, победная.
Она думала, это конец. Она ошибалась.
Тетрадь в клетку
Первую ночь в камере я не спал. Лежал на жесткой койке, смотрел в потолок, серый от многолетней краски, и слушал звуки, к которым мне предстояло привыкнуть. Храп, кашель, чей-то бормочущий голос, лязг дверей где-то в конце коридора. Воздух пах хлоркой и чужим потом. Одеяло кололо шею. Подушка была плоской, как блин. В камере нас было четверо. Двое спали. Третий, лысый мужик с татуировкой на шее, лежал с открытыми глазами и смотрел в стену. Никто не разговаривал. Каждый был наедине со своим приговором.
Утром — подъем по звонку. Завтрак — каша и хлеб. Перекличка. Распорядок. Все расписано по минутам, и в этом я нашел первую точку опоры. Расписание. Я привык к расписанию. Я всю жизнь работал по графику: встречи, отчеты, дедлайны. Тюремный режим был грубой, уродливой копией того порядка, который я сам себе выстраивал годами. Но все-таки порядок.
Первые недели я держался на автопилоте. Не конфликтовал, не выделялся, не задавал вопросов. Делал, что говорили. Ел, что давали. Спал, когда выключали свет. Бухгалтер в тюрьме — как калькулятор в кузнице. Бесполезный и чужеродный. Но меня не трогали. Может, из-за возраста. Может, из-за того, что я не пытался быть кем-то, кем не являлся.
На третьей неделе ко мне подсел Григорий Петрович. Невысокий, с аккуратной седой бородкой и спокойными глазами. Он сидел за мошенничество. Адвокат, которого клиент обвинил в хищении. Лишен статуса, осужден. Но глаза у него были не как у мошенника. Острые, цепкие, привыкшие читать людей и документы.
— Ты по какой? — спросил он, сев рядом в столовой.
Я рассказал. Коротко, без эмоций. Как пересказывал бы клиенту итоги аудита. Факты, даты, суммы. Только вместо сумм — годы. А вместо итогов — приговор.
Григорий слушал молча. Ни разу не перебил. Когда я закончил, он помолчал, побарабанил пальцами по столу и сказал фразу, которая перевернула все:
— Ложный донос — это статья. Но доказать надо с умом.
Я посмотрел на него. Он не шутил.
— С умом — это как? — спросил я.
— Не из тюрьмы, — ответил он. — Здесь ты бессилен. Но время, оно работает на тебя. Два года — это не наказание. Это срок подготовки. Если ты, конечно, умеешь готовиться.
Я умел. Я всю жизнь только этим и занимался. Готовился. Считал. Проверял. Разница была в том, что раньше цифры принадлежали чужим компаниям. Теперь предстояло свести свой собственный счет.
Каждый вечер я ждал, что зазвонит телефон. Раз в неделю нам давали право на звонок, и каждый раз я набирал номер Максима. Первый месяц гудки уходили в пустоту. Он не брал трубку. Я говорил себе: может, занят, может, не видит, может, еще не готов. Второй месяц — то же самое. Длинные гудки, тишина, отбой. Я клал трубку и возвращался в камеру. Ложился на койку. Смотрел в потолок. Третий месяц. Номер был заблокирован. Я стоял у тюремного телефона, слушая механический голос: «Номер недоступен». И понимал то, что отказывался принять три месяца. Максим не собирался звонить. Ни через месяц, ни через год, ни через два. Для него я умер тогда, когда конвоир увел меня из зала суда. Нет, раньше. Я умер для него в тот момент, когда Алена решила, что так будет удобнее.
Я вернулся в камеру. Сел на койку. Достал из-под матраса тетрадь. Ту самую, в клетку, которую мне передали с вещами. Тетрадь, в которой когда-то были записи по аудиту крупного клиента. Я открыл чистую страницу. И начал писать. Не дневник, ни жалобу, ни письмо сыну. Я писал план. На первой странице — три колонки. Имена, даты, действия. Как балансовая ведомость, только вместо дебета и кредита — ложь и правда. Кто что сказал, кто что сделал, кто что может подтвердить.
Григорий заглянул через плечо. Присвистнул.
— Аудиторская привычка?
