— спросил он.
— Профессиональная деформация, — ответил я.
Он усмехнулся и сел рядом.
— Давай по порядку. Первое. Статья за ложный донос. Если соединено с обвинением в тяжком… Тебе дали два года. Значит, квалифицировали как минимум среднюю тяжесть. Это важно. За ложный донос с такой квалификацией ей грозит серьезный срок.
Я записывал. Ровным, мелким почерком, в каждую клетку, по букве. Как когда-то записывал суммы в ведомостях. Только теперь ставки были другими.
— Второе, — продолжил Григорий. — Тебе нужны доказательства, что тебя не было в их квартире. Голосовое сообщение — хорошо, но мало. Камеры в подъезде? Свидетели?
— Соседка, — сказал я. — Светлана Мироновна. Она жила этажом ниже. Она видела, что я не приходил.
— Светлана — это та, которой ты оставил документы?
— Да. Она дружила с моей покойной женой. Единственный человек, которому я доверял. Перед судом я отдал ей папку с бумагами. На всякий случай.
Григорий кивнул.
— Отлично. Значит, связь с волей есть. Через нее будем работать.
Я перевернул страницу. Третья колонка: «Что нужно узнать». Длинный список. Медицинские документы Алены — настоящая причина выкидыша. Показания свидетелей: кто еще видел или не видел, как я якобы приходил. Адвокат Темин: его роль в подготовке показаний. Тетрадь заполнялась. Каждый вечер — новая страница. Стрелки, схемы, имена, даты. Григорий помогал с юридической частью. Подсказывал статьи, процедуры, сроки. Я — с аналитической. Выстраивал логические цепочки. Искал слабые места в обвинении, которые мой адвокат пропустил, а Темин использовал.
Прошло полгода. Мир сузился до размеров двора для прогулок. Но внутри… Внутри я строил кое-что гораздо больше этих стен. Григорий однажды сказал мне за ужином:
— Знаешь, чем ты отличаешься от остальных здесь? Они сидят. Ты работаешь. Они ждут, когда выпустят. Ты готовишься к тому, что будет после.
Он был прав. Я не ждал свободы. Я к ней готовился.
Захват квартиры
А потом позвонила Светлана. Звонок пришел в четверг, в день, когда нам давали телефон. Голос у Светланы Мироновны дрожал. И я сразу понял: что-то случилось.
— Борис, — сказала она. — У тебя в квартире живут люди.
— Какие люди?
— Молодая пара. Снимают. Я спросила. Говорят, хозяин сдал. Борис, это твой Максим привел жильцов. Они заехали месяца три назад. Я думала, ты знаешь.
Я не знал. Я стоял у телефона, прижимая трубку к уху, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Медленно. Тяжело. Как кулак. Мой сын. Моя квартира. Ключи, которые я оставил ему на хранение: присмотри за домом, пока меня не будет. Он не присмотрел. Он заселил чужих людей и брал с них деньги. Квартира, в которой я вырастил его. Квартира, где мы жили с его матерью. Где она умерла. Где на полке до сих пор стоят ее книги, а в ящике комода — ее перчатки, которые я не смог выбросить. Теперь там жили незнакомые люди, а мой сын клал их деньги себе в карман. А я спал на тюремной койке.
— Светлана Мироновна, — сказал я ровным голосом, хотя ровным он не был. — Я вас попрошу: записывайте все. Кто живет. С какого числа. Сколько платят, если удастся узнать. И храните эти записи.
— Хорошо, Борис, я все запишу. — Она помолчала. — Там еще кое-что. Мне пришла повестка. Как соседке. Алена подала какой-то иск. Что-то про недостойного собственника. Мол, раз ты осужден, квартира должна перейти сыну…
