«Борис Сергеевич». Не папа, как она называла меня когда-то, фальшиво, с приторной ласковостью, от которой сводило зубы. И не просто Борис. Видимо, решила, что формальность придает визиту деловой характер. Она была права. Характер оказался очень деловой.
— Алена, — кивнул я.
Она достала из сумки бумагу. Я увидел бланк раньше, чем она его развернула. По формату, по плотности, по характерной печати нотариальной конторы в верхнем углу. Доверенность. Я знал этот документ лучше, чем она когда-либо будет знать. Я всю жизнь работал с такими бумагами.
— Максим просил передать, — начала она, кладя бумагу на стол. — Квартиру нужно продать. Содержание дорогое. Ремонт нужен. А вы все равно еще…
Она не договорила. Я не перебивал. Она сама осеклась, поймав мой взгляд.
— Вы все равно пока здесь… — закончила она мягче. — Подпишите доверенность, и мы все оформим. Деньги Максим положит на ваш счет. Честно.
«Честно?» Это слово в ее устах звучало как анекдот. Но я не улыбнулся. Я смотрел на доверенность, лежащую между нами. Генеральная, на право продажи. На имя Алены Жуковой. Не на Максима. На себя. Даже здесь, даже в этой казенной комнате, она тянула нити. Я не притронулся к бумаге. Поднял глаза и посмотрел на нее. Долго. Спокойно. Так, как смотрят на итоговую строку в годовом отчете, когда уже знают, что цифры не сойдутся.
— Ты приехала ко мне впервые за полтора года. И не сказать «прости», а забрать последнее. Я запомню этот день.
Голос не дрогнул. Я произнес это ровно, без нажима, без злости. Констатация. Как аудиторское заключение. Вот факт, вот дата, вот нарушение. Алена моргнула. Один раз, быстро, как от пощечины. Потом лицо затвердело.
— Борис Сергеевич, вы не понимаете ситуацию. Квартира простаивает, расходы растут. Максиму тяжело.
— Максиму тяжело, — повторил я. — Максиму тяжело сдавать мою квартиру чужим людям и класть деньги в свой карман? Или тяжело, что я об этом знаю?
Она побледнела. Совсем чуть-чуть, но я заметил. Она не ожидала, что я в курсе. Она приехала к сломленному старику, который подпишет что угодно, лишь бы его оставили в покое. Она просчиталась.
— Я не подпишу, — сказал я. — Ничего не подпишу. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Квартира моя, и она останется моей.
— Вы пожалеете, — процедила она, сгребая бумагу со стола.
— Возможно. Но не об этом.
Алена встала. Стул скрипнул по бетонному полу. Она сунула доверенность в сумку, застегнула молнию рывком, так, словно молния была виновата.
— Максим был прав. С вами невозможно разговаривать…
