Но это было еще не все. На втором листе — медицинская информация. Детектив добрался до больничной карты Алены. Как именно — я не спрашивал, и Григорий не уточнял. Важно было другое. В карте стояла запись лечащего врача. Причина потери беременности — не внешнее физическое воздействие. Ни удар, ни падение, ни скандал со свекром. Врач зафиксировал: «Чрезмерная физическая нагрузка в период беременности. Хронический стресс. Нарушение режима». В примечании Алена сама сообщила медсестре при поступлении, что последние дни таскала коробки при переезде и почти не спала. Переезд, который она сама затеяла. Который никто ее не заставлял делать. Она надорвалась, потеряла ребенка и свалила вину на меня. На человека, которого даже не было рядом.
Я положил оба листа на тетрадь. Руки не дрожали. Внутри было холодно и ясно. Так бывает, когда сходится баланс. Когда дебет равен кредиту и ни одна цифра не висит в воздухе. Григорий сидел молча. Ждал.
— Достаточно? — спросил он наконец.
— Почти, — ответил я. — Мне нужны показания Нелли. Живые показания, не скриншот. Это после освобождения. Скриншот — для плана. Показания — для суда.
Он был прав. Я аккуратно переписал ключевые фрагменты в тетрадь. Дату переписки, точную цитату Алены, выписки из медкарты. Каждую букву разборчиво, печатными, как заполняют налоговые декларации. Потому что эта тетрадь была моей декларацией. Только не о доходах, а о потерях. И о том, кто за них ответит.
В тот вечер я заново перечитал все записи. Шестнадцать страниц, исписанных за месяцы. И впервые увидел не разрозненные факты, а систему. План обрел форму. Окончательную, трехстороннюю, как треугольник, в каждом углу которого стояло направление удара.
Первое. Уголовное. Статья за ложный донос, о которой Григорий говорил еще в первые недели. Переписка Алены с Нелли — прямое доказательство, что она знала: я не приходил в тот день. Медкарта — доказательство, что причина выкидыша не имеет ко мне отношения. Голосовое сообщение, которое я оставил Максиму в день трагедии, — доказательство, что я был дома. Три источника. Три независимых факта. И все указывают в одну точку.
Второе. Гражданское. Квартира. Моя квартира, в которой живут чужие люди, платящие аренду моему сыну. Незаконное проживание. Незаконная сдача чужой собственности. Светлана Мироновна — свидетель. Она видела жильцов. Она знает, что я не давал согласия.
Третье. Социальное. Репутация. Адвокат Эдуард Темин, который помог Алене сфабриковать показания. Жалобы в адвокатскую палату. С доказательствами. С хронологией. С тем прицельным вниманием к деталям, которое отличает хорошего аудитора от плохого.
Я закрыл тетрадь и положил ее под подушку. Три направления. Три удара. Один за другим, методично, как строки в бухгалтерской ведомости. Ни одного лишнего движения. Ни одного эмоционального всплеска. Только факты, даты, подписи. Григорий, наблюдавший за мной с верхней койки, негромко сказал:
— Знаешь, Борис, в моей практике такое редко. Клиент, который собрал дело сам, без адвоката, без связей, с тетрадкой в клетку.
Я не ответил. Я уже считал дни.
Визит и доверенность
А потом Алена приехала. Мне сообщили утром: посетитель. Я не поверил. За полтора года ни одного визита. Ни от сына, ни от невестки, ни от кого-либо из прежней жизни. Только Светлана Мироновна писала письма. И однажды Григорий организовал передачу от своего детектива. Больше никого. И вдруг — посетитель.
Меня привели в комнату для свиданий. Казенное помещение. Стол, два стула. Стены, выкрашенные в тот оттенок зеленого, который бывает только в государственных учреждениях. Не цвет, а наказание для глаз. У двери стоял конвоир. За столом сидела Алена. Она изменилась. Похудела. Или мне показалось. Волосы собраны в хвост. Без обычной укладки. Куртка не новая. Но глаза. Глаза остались прежними. Цепкие. Оценивающие. Как у человека, который входит в комнату и первым делом прикидывает стоимость мебели.
— Здравствуйте, Борис Сергеевич, — сказала она…
