Утром всё изменилось резко.
Оксана только наливала кофе, когда в дверь позвонили. Она вздрогнула так сильно, что ложка звякнула о чашку. На пороге стояла Наталя. Без обычной улыбки, в строгом пальто, с папкой под мышкой.
— Можно?
— Конечно.
Наталя прошла на кухню, сняла перчатки и только тогда сказала:
— Их сегодня вызовут. И Артёма, и Валентину Петровну. Параллельно проверяют движение денег. Назар вчера передал запись и выписки. Ситуация оказалась интереснее, чем мы думали.
Оксана замерла.
— В каком смысле?
— Артём не просто перевёл средства себе. Часть он пытался зарезервировать для вложения через какого-то знакомого. Того самого, про «перспективный проект». Человек уже мелькал в других историях с обманутыми вкладчиками.
— То есть деньги могли уйти мошеннику?
— Могли. Но, похоже, не успели полностью. Поэтому сейчас важно, чтобы ты была готова дать дополнительные объяснения.
Оксана опустилась на стул. Вчерашняя злость сменилась новой волной страха. Всё становилось шире, опаснее, грязнее, чем она представляла. Не просто муж украл деньги. Он мог втянуть её бизнес в чужую схему, в мутные вложения, в долги и проверки.
— Наташ, а если магазин всё равно пострадает?
— Мы будем вытаскивать. Шаг за шагом. Но у тебя уже есть главное — ты не молчишь.
Днём Оксану пригласили снова дать пояснения. Она взяла документы, записи звонков, выписки, договоры с поставщиками. В кабинете следователь внимательно слушал, задавал вопросы, просил уточнить даты: когда был передан старый телефон, когда произошла ссора из-за туфель, когда Артём впервые заговорил о доле. Оксана отвечала подробно, иногда сбивалась, но возвращалась к фактам.
— Вы понимаете, — сказал следователь, — что супруг будет пытаться представить это как семейный спор?
— Понимаю.
— Поэтому важны все доказательства давления, угроз, связи возврата денег с требованием доли.
— Запись есть.
— Да, запись очень показательная.
Она вышла из кабинета с ощущением, будто несколько часов держала в руках тяжёлый камень. На улице позвонил Артём.
Оксана посмотрела на экран и не сразу ответила. Потом всё же нажала кнопку.
— Ты что натворила? — прошипел он без приветствия.
— Я защищаю себя.
— Ты совсем больная? Ко мне приходили. К маме приходили. Ты решила посадить собственного мужа?
— Я решила вернуть то, что ты взял.
— Это наши деньги!
— Тогда почему ты требовал половину магазина в обмен на них?
На том конце повисла пауза. Потом он сказал тише:
— Ты записывала нас?
Оксана молчала.
— Оксана, ты пожалеешь.
— Нет, Артём. Я уже пожалела. О том, что слишком долго позволяла вам решать за меня.
Она отключила звонок. Сердце билось так сильно, что стало больно в груди, но рука уже не дрожала. Впервые за всё время она сказала ему правду без крика, без оправданий, без попытки смягчить удар.
Вечером Наталя сообщила, что Артёма и Валентину Петровну допрашивали несколько часов. Подробностей она не знала, но передала слова Назара: они начали путаться в показаниях. Артём утверждал, что действовал один. Валентина Петровна уверяла, что только советовала сыну «навести порядок в семье». Оба пытались переложить ответственность друг на друга, не понимая, что этим только подтверждают общий сговор.
Оксана слушала и чувствовала не радость, а странную усталость. Так, наверное, чувствует себя человек, который долго несёт тяжёлую сумку, а потом наконец ставит её на землю и обнаруживает, что руки всё ещё болят. Победы пока не было. Но впервые появилась возможность справедливости…
