Овчарка вдруг повернулась и пошла к кустам. Пройдя несколько метров, она оглянулась. В этом коротком движении было больше смысла, чем в любом лае. Пёс будто проверял, понял ли человек, куда нужно идти. Медбрат сделал шаг следом. Овчарка снова двинулась вперёд, потом опять обернулась. Она не уходила далеко, не исчезала в зарослях, а вела его, выжидая, пока он приблизится.
С каждой секундой тревога в груди медбрата усиливалась. Он уже не думал о потерянном времени и усталости. Теперь его внимание было приковано к обочине, к влажной траве, к тёмной полосе кустов. Пёс остановился у зарослей, опустил голову, сделал несколько беспокойных шагов на месте и тихо заскулил.
Медбрат подошёл ближе, раздвинул мокрые ветки и внезапно замер.
У кустов лежал пожилой мужчина.
Он был без сознания. Тело его оказалось полубоком на сырой земле, одна рука неловко вытянута вперёд, будто он пытался удержаться или подняться, но сил не хватило. Лицо выглядело бледным, дыхание было тяжёлым и неровным. Вокруг не было никого, кто мог бы позвать на помощь. Только немецкая овчарка, которая, вероятно, всё это время металась рядом и каким-то образом поняла, что нужно остановить именно машину скорой помощи.
— Сюда! Быстро! — крикнул медбрат, оборачиваясь к машине.
Дверцы скорой хлопнули почти одновременно. Врачи подбежали к кустам с сумкой и носилками. Усталость, которая ещё минуту назад висела на каждом движении, исчезла без следа. На её месте появилась собранность, привычная точность, та особая сосредоточенность, которая приходит к медикам, когда от них зависит человеческая жизнь.
Они осторожно осмотрели мужчину, проверили дыхание, реакцию, пульс. Разговоры стали короткими, обрывистыми, деловыми. Немецкая овчарка стояла рядом, но не мешала. Она отступала, когда к человеку наклонялись врачи, однако не уходила. Её взгляд всё время возвращался к пожилому мужчине. Она будто боялась, что стоит отвернуться — и он исчезнет…
