«Михаил Семёнович Аксельрот. Влиятельный авторитет старой формации. Тот самый, что подобрал тебя, никому не нужного ветерана, на вокзале».
«Тот, что научил тебя правилам улиц. Научил, как отличить предателя от случайного прохожего. Он дал тебе путёвку в твой новый мир».
«Он сделал тебя Севером». Север смотрел на своего второго учителя. На того, кто заменил ему отца в мире, живущем по волчьим законам.
Дядя Миша плакал. Беззвучно, по-стариковски слёзы текли по его морщинистым щекам. «А теперь, Саша, второй урок».
Рощин положил на стол перед Севером другой предмет. Не пистолет. Длинную, тонкую, идеально заточенную отвертку.
Острое, как игла, оружие криминальных разборок. По неписаным правилам, предавший доверие должен умереть от удара под ребро. «Дядя Миша очень доверял тебе, когда ты был его правой рукой».
«А сейчас он здесь. Из-за тебя. Ты его предал».
«Так что будь любезен, соблюди ритуал. Или мои ребята снова едут в больницу. Время пошло».
Отвертка лежала на зелёном сукне, как ядовитая змея. Её остро заточенный конец тускло поблёскивал в свете ламп. Это было не просто оружие.
Это был символ. Символ мира, который принял его. Когда он вернулся из зоны конфликта, сломанный, никому не нужный, с глазами старика в теле молодого парня, дядя Миша научил его законам выживания.
Он научил его теневым правилам, неписаному кодексу чести. Где слово было дороже денег, а предательство каралось смертью. И теперь Рощин заставлял его нарушить этот кодекс самым страшным, самым ритуальным способом.
«Саня, внучек», — прошептал дядя Миша. Его голос дрожал, срывался. «Не слушай его».
«Этот человек — бес. Он не из нашего мира. Он не знает, что такое честь».
«Молчать, старый хрыч!» — рыкнул Рощин. Его лицо исказилось от внезапной ярости. Он не любил, когда его марионетки начинали говорить не по сценарию.
«Твоё слово здесь ничего не стоит. Ты — прошлое». «А он, — Рощин кивнул на Севера, — моё настоящее».
«Я не буду этого делать», — тихо, но твёрдо сказал Север. Его голос был ровным, но внутри него впервые за долгое время что-то начало меняться. Лёд не просто крошился, он начал таять, обнажая под собой раскалённую добела лаву.
Убить бойца по приказу — это одно. Это было частью его военного прошлого, где приказ не обсуждается. Но убить старика, который дал ему хлеб и кров, да ещё и по его же правилам, которые тот же Рощин и попирал, — это было за гранью.
«Не будешь?» — Рощин рассмеялся холодным, скрипучим смехом. «Ты, кажется, забыл правила нашей игры, Александр».
Он достал телефон, набрал номер. «Алло, да. План Б».
«Заходите. Отключайте». «Не-е-ет!» — крик Севера был похож на рёв раненого медведя.
Он вскочил со стула, но два охранника мгновенно заломили ему руки за спину, вдавив его лицом в зелёное сукно стола. «Стоп!» — бросил Рощин в трубку и убрал телефон. «Вот видишь, ты очень даже будешь».
«Просто тебе нужна была дополнительная мотивация». Север тяжело дышал. Запах сукна, пыли и отчаяния наполнял легкие.
Он поднял голову. Дядя Миша смотрел на него с такой болью и жалостью, что это было страшнее любого обвинения. «Делай, внучек», — прошептал старый авторитет.
«Если это спасёт твою кровинушку, делай. Всевышний мне судья». «И ты себя прости, если сможешь».
Это сломало Севера окончательно. Он понял, что и этот человек, как и прапорщик Семёнов, готов умереть ради него. Ради его дочери.
Они, его два отца, один по крови сражений, другой по закону улицы, жертвовали собой, чтобы спасти то единственное, что у него осталось. Охранники отпустили его. Он медленно выпрямился.
Его лицо было как маска из серого камня. Он взял в руку отвертку. Она была холодной, как рука смерти.
Он подошёл к дяде Мише. Тот закрыл глаза, читая про себя молитву. Север положил левую руку ему на плечо.
Не для того, чтобы удержать, а чтобы опереться. «Прости меня, отец», — прошептал он так тихо, что услышать мог только старик. И ударил.
Не под ребро, как требовал ритуал Рощина, а прямо в сердце. Один быстрый, точный, милосердный удар. Смерть наступила мгновенно.
Дядя Миша обмяк в его руках, так и не открыв глаз. Север вытащил отвертку, бросил её на пол. Он стоял над телом, и по его щеке медленно катилась одна-единственная слеза.
Первая за последние двадцать лет. Она была горячей, как расплавленный свинец. «Две жертвы, два столпа твоего мира рухнули».
Голос Рощина был бесстрастен, как у диктора, зачитывающего сводку новостей. «Ты убил своего боевого командира и своего теневого наставника. Ты уничтожил свое прошлое, Саша».
«Кто же ты теперь? Герой? Бандит?»
«Нет. Ты — никто. Пустое место, как и мой сын».
Справедливость почти восторжествовала. Охранники утащили тело дяди Миши. Снова чистота и снова тишина.
«Остался последний акт», — сказал Рощин. «Самый главный. Третий человек, который сделал тебя тобой».
В зал ввели третьего. Это была женщина лет сорока, с уставшим, но красивым лицом и сединой в темных волосах. Она не была напугана…
