Север впервые за все это время повысил голос, и от этого шепота у Кости по спине пробежал ледяной холод. «Ты стоял и смотрел».
«Ты наслаждался. Ты превратил ее боль и ее унижение в развлечение. Для тебя это было кино».
Север достал из кармана телефон Кости. Он нажал на кнопку, и экран осветил подвал. На нем было видео.
То самое. Хрипы, плач, пьяный смех Вадима, рычание Артура. И за кадром — хихикание.
Тонкое, мерзкое хихикание оператора. Хихикание Кости. «Тебе нравилось смотреть?» — спросил Север, поднося телефон к лицу юноши.
Звуки из динамика заполнили подвал, и Костя завыл, затряс головой. «Выключи! Умоляю, выключи это!»
«Она тоже умоляла, — отрезал Север. — Но ты не выключил. Ты снимал до самого конца».
«Ты смаковал каждый ее крик. Ты сохранил это видео как трофей». Он выключил телефон и положил его на верстак.
«Ты любишь смотреть. Что ж, я исполню твое желание. Ты будешь смотреть вечно».
Он взял рулон пластыря и двумя быстрыми, точными движениями заклеил Кости рот. Затем он подошел к нему сзади и крепко зажал его голову между коленями, фиксируя ее в одном положении. Костя мычал и дергался, но тело его было сковано.
Север взял в руки два хирургических зажима. Он аккуратно, как врач, раздвинул веки на правом глазу Кости. Затем взял скальпель.
«Врачи называют это блефаропластика, — сказал он в абсолютной тишине. — Только они убирают лишнюю кожу, чтобы сделать взгляд моложе. А я уберу все, чтобы ты больше никогда не смог закрыть глаза».
Лезвие скальпеля коснулось кожи. Это была адская, невообразимая боль, но крик застрял под пластырем, превратившись в глухое мычание. Север работал быстро и точно, отсекая тонкую полоску кожи.
Сначала верхнее веко, потом нижнее. Кровь заливала глаз, но Север не обращал на это внимания, тут же прижигая рану специальным коагулятором. Затем он повторил то же самое с левым глазом.
Когда он закончил, на Костю было страшно смотреть. Два красных, воспаленных, широко раскрытых глаза смотрели в пустоту. Они больше не могли моргать.
Они не могли закрыться. Они были обречены вечно смотреть на мир, пока не высохнут, не покроются язвами и не сгниют заживо. Но даже это было не концом.
Север взял телефон Кости и снова включил то самое видео, поставив его на бесконечное повторение. Затем он взял суперклей и намертво приклеил телефон к ладоням парня, зафиксировав его руки так, чтобы экран был прямо перед его незакрывающимися глазами. Он отстегнул ремни, которыми пленник был привязан к стулу.
Но Костя не двинулся, он сидел, парализованный ужасом и болью, и смотрел. Смотрел на экран, где снова и снова повторялся самый страшный момент его и чужой жизни. «Смотри», – тихо сказал Север и погасил в подвале свет.
Осталось лишь тусклое мертвенное свечение экрана телефона, освещающее лицо с вечно открытыми глазами. Он вышел и запер дверь. Он поднялся наверх, вышел на улицу.
Утро было холодным и серым. Три этапа правосудия были завершены. Он отомстил за свою дочь.
Он посмотрел на свои руки. Чистые, пустые. Внутри него была такая же пустота.
Лед, который двигал им, раскололся, и под ним оказалась бездонная чёрная пропасть отчаяния. Он сделал всё, что должен был. Но Катя всё ещё была в коме, и боль никуда не ушла.
Она просто сменила форму. Он не поехал домой. Дом – это место, где были её фотографии, её смех, её жизнь.
Сейчас это было бы невыносимо. Он не поехал и в убежище, чтобы спрятать концы в воду. Лёд внутри него, служивший бронёй и оружием, треснул.
И в эту трещину хлынула чёрная ледяная пустота. Он просто ехал по утреннему городу, подчиняясь правилам дорожного движения, останавливаясь на светофорах, пропуская пешеходов. Он был призраком в этом мире, где люди спешили на работу, смеялись, пили кофе.
Он только что вернулся из ада, но никто этого не видел. На его лице, как всегда, была лишь маска спокойствия. Его руки сами привели его к больнице, к этому храму стерильности и тихой скорби.
Он припарковал машину, поднялся на нужный этаж. Запах лекарств ударил в нос, но он уже не казался таким чужеродным. За последние три недели он стал частью его жизни.
Лечащий врач, пожилой мужчина с бесконечно усталыми глазами, встретил его в коридоре. «Александр Николаевич», — вздохнул он, — «новостей нет. Состояние стабильно тяжелое, кома глубокая, мы делаем все, что можем, но…»
Врач не договорил, но Север все понял. «Чудо не ждите», — он кивнул и прошел в палату. Катя лежала так же, как и вчера.
И позавчера. Бледное безмятежное лицо, ровное пиканье приборов, измеряющих жизнь. Он сел на стул у ее кровати, тот самый, на котором провел бесчисленное количество часов.
Он взял ее руку, она была теплой, живой, но совершенно безвольной. «Все, дочка», — прошептал он, и это были первые слова, сказанные им не для пыток, а для нее. «Я все сделал».
«Они больше никогда никого не обидят. Слышишь, Катюш? Все закончилось».
Он ждал. Ждал, что ее ресницы дрогнут, что ее пальцы сожмут его руку. Ждал знака, подтверждения, что все это было не зря.
Но ответом ему было лишь ровное, безразличное пиканье кардиомонитора. Он отомстил. Он совершил три акта чудовищной жестокости…
