Всё. Финальная точка. Конец его персонального ада и начало чего-то нового, для чего у него ещё не было названия.
Он откинул простыню, пытаясь встать. «Саша, нет, куда ты?» — вскрикнула Лена. Она бросилась к нему.
«Тебе нельзя, у тебя швы разойдутся». Но он уже не слушал. Он был машиной и программой, у которой появилась новая, единственная цель.
Он должен был её увидеть. В палату вбежал дежурный врач, привлечённый шумом. «Александр Николаевич, немедленно в постель!»
«Что вы себе позволяете?» «Катя», — это было единственное, что он мог выговорить. Врач посмотрел на него, потом на плачущую Лену, и в его глазах блеснуло что-то человеческое, неврачебное.
Он тяжело вздохнул. «Хорошо, пять минут, не больше. Найдите каталку».
Его везли по больничному коридору, и этот путь казался ему длиннее всех дорог, что он прошёл в своей жизни. Каждый стык плитки на полу отдавался болью в животе, но он смотрел только вперёд. На дверь с табличкой палаты интенсивной терапии номер семь.
Лена шла рядом, держа его за руку. Дверь открылась. Она лежала на кровати, и голова её была повёрнута к двери.
Она была бледной, худой, с тёмными кругами под глазами. Но глаза были открыты. Её глаза были живыми и осмысленными.
Она смотрела на него. Слабая, детская улыбка тронула её губы. «Папа!» – прошептала она.
И этот шёпот был громче всех выстрелов в его жизни. Его подвезли к самой кровати. Он протянул свою руку, на которой ещё виднелись следы от капельниц, и взял её тонкую слабую ладонь.
Она была тёплой. Она была живой. «Я здесь, дочка!» – сказал он, и голос его сорвался.
«Я здесь. Я всегда буду здесь». Он смотрел на неё, на свою девочку, вырванную у смерти, и в этот момент впервые за долгие годы заплакал.
Беззвучно, без всхлипов. Просто слёзы текли по его небритым щекам. Слёзы, смывающие кровь, грязь, ненависть и боль…
