Жизнь без прикрасИрины Бондарь, родившейся в 1991 году, больше не было. Была Ирина Ковальчук — с другим отчеством, с мамой и папой. Мама Таня потом рассказывала, как в наш первый вечер они просидели на кухне до трёх ночи. Смотрели друг на друга и всё ещё не верили.
За ужином в нашем доме обсуждали, как почки фильтруют кровь и насколько совместимы ткани. На холодильнике вместо магнита висела схема нефрона. А когда папа возвращался после операции в одиннадцать вечера, он иногда говорил маме всего одно слово:
— Заработала.
Пересаженная почка начала работать, появилась моча — значит, человек будет жить. Уже в восемь лет я знала самое счастливое слово на свете.
Заработала.
Я окончила медицинский с красным дипломом, прошла ординатуру, выбрала трансплантологию. В тридцать четыре года мне доверили отделение трансплантации областной больницы. Для папы работа к тому времени уже закончилась — он был на пенсии.
Мамы Тани не стало четыре года назад. Онкология. Быстро.
На похоронах папа держал меня за плечо.
— Мама выбрала тебя из-за той седьмой пуговицы. А я — потому, что ты посмотрела на меня и не испугалась. Другие дети боялись. Страшный я всё-таки.
Нет, он не страшный. Лучше него я никого не знаю.
Я могла бы сказать, что о Бондарях не вспоминала. Но это было бы неправдой. Хватало красной машины, знакомой колыбельной или услышанного в очереди слова «это». Я вспоминала. Только искать их не пыталась.
В двадцать пять лет я приехала на Вересковую, в приют, — посмотреть. Софья Аркадьевна всё ещё работала там. Уже седая, с палочкой, она узнала меня сразу и принесла журнал. Я сфотографировала запись с мамиными словами. Потом она сделала копию отказного заявления.
— Сохрани на всякий случай, Ирочка. Жизнь длинная.
Два листа я увезла с собой, убрала в папку и на десять лет оставила её закрытой.
В прошлом октябре, во вторник в одиннадцать утра, дверь моего кабинета открылась без стука. Вошли двое пожилых людей. Женщина в сиреневом пальто держала синюю пластиковую папку. Мужчина с красной шеей сжимал в кулаке автомобильные ключи.
— Вы здесь главная по почкам? Нас к вам отправили. Хватит с нас ожидания! — сказала женщина ещё с порога, так громко, что было слышно в коридоре.
По первому звуку я узнала маму. Прошло тридцать лет, я носила другую фамилию и белый халат, на двери висела табличка заведующей. Но её голос я узнала сразу.
А она меня — нет. Даже приглашения не дождалась: подошла, отодвинула стул и села. Папку бросила передо мной, как бросают кассирше паспорт. В её взгляде я была обслугой в белом халате, которая снова что-то сделала неправильно.
Дядя Стёпа не сел. Постаревший, обрюзгший, он сохранил прежнюю толстую красную шею — словно всю жизнь ему был тесен воротник. Осмотрел негатоскоп со снимками, грамоты, папин портрет на полке.
— Хорошо устроились. Только оплатили всё это, между прочим, мы — своими налогами.
Я не ответила. Под столом пальцы стиснулись, ногти вдавились в ладони. Положив руки на колени, я заговорила обычным голосом для родственников пациентов — спокойно, по-деловому:
— Здравствуйте. Расскажите, кто нуждается в помощи.
— Наша дочь, Маргарита Бондарь. Ей тридцать три, почки отказали. На вашем этом…
— Диализе, — подсказал дядя Стёпа.
— Трижды в неделю, каждый раз по четыре часа. Разве это жизнь? Она фортепиано преподавала в музыкальной школе. Теперь лежит у аппарата, смотрит в потолок. Ваши отправили ждать донорскую почку, от умершего. Что значит ждать? Три года ждём. Теперь говорят, ещё три года может пройти, а может, пять. Только пяти лет у неё нет, врач так и сказал.
Я раскрыла папку. Фильтрация. Почки Риты совсем не работали, её жизнь поддерживал аппарат. С каждой страницы на меня смотрело одно имя: «Бондарь Маргарита Степановна». Девочке, которая смеялась за стеклом красной машины, теперь было тридцать три. Она учила музыке. Уже три года смотрела в потолок.
— Возможность пересадки от родственника обсуждали? — спросила я.
До сих пор горжусь тем, что мой голос тогда не дрогнул.
Мама ударила ладонью по столу.
— Вот об этом и речь! Сказали, живой родственник может дать почку. Мы сразу сдали анализы, и я, и Стёпа. Не разрешили обоим. У меня сахар, давление, мне шестьдесят три года. У него сердце, стенты стоят. Нам говорят: вы сами больные, вам в доноры нельзя. Детей у Риты нет, а муж по закону не годится, он не родственник.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.