— спросила я.
Павел сжал кулаки.
— Я не думаю. Я в этом почти уверен.
Возвращаясь в отдел, я пыталась собрать мысли. Матвей и Ирина когда-то стояли на пороге общей жизни. Потом — внезапный разрыв, чужой брак, молчание, годы обиды. Жалоба всё больше походила не на доказательство вины, а на отголосок давно сломанной судьбы.
Вечером я снова пришла к камере. Матвей поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но он тут же спрятал это за спокойствием.
— Нашли правду? — спросил он.
— Я нашла больше вопросов, чем ответов, — сказала я. — Почему вы молчите? Почему не защищаете себя?
Он посмотрел прямо, без улыбки.
— Потому что оправдание мне уже не поможет. Мне нужно, чтобы вы услышали то, что я прошу.
Я почувствовала, как внутри разгорается беспокойный огонь. Я была следователем. Я знала, где границы. Но рядом с ним эти границы становились похожи на линии, проведённые на воде.
В ту ночь я сидела на кухне у бабушки. Дарья молча наливала чай. Руки у неё дрожали, но голос оставался ровным.
— Бабушка, — сказала я почти шёпотом, — что делать, когда служба требует одного, а сердце ведёт совсем в другую сторону?
Она долго смотрела в окно, где за стеклом гасли редкие огни.
— Сердце редко выбирает лёгкую дорогу, Лида. Но тот, кто слышит только приказ, однажды перестаёт слышать самого себя.
Я не нашла ответа. Только поняла: впереди меня ждёт не просто расследование. Меня ждёт выбор.
Заседание назначили слишком быстро. В зале было душно, хотя за окнами стоял холод. Высокие стены возвращали каждый шорох, старое дерево пахло пылью и временем, люди перешёптывались, будто пришли не за истиной, а за зрелищем.
Матвей сидел на скамье подсудимых прямо, почти неподвижно. Лицо его было спокойным, но глаза — живые, тёмные, полные сдержанного напряжения. Напротив сидела Ирина, в чёрном платке, опустив голову. Рядом с ней — Виктор Громов. Его грубое лицо было сжато от злости, пальцы впивались в собственные ладони.
Судья зачитал обвинение сухим голосом, будто перечислял пустые строки.
— Подсудимый, что вы можете сказать?
