«Спасибо, Мила», — сказал он. Его голос прерывался от эмоций. «Я сохраню его навсегда».
Он положил камень в карман, где тот ощущался как тяжелый, заземляющий груз. Он посмотрел на Ирину, которая шла к ним от парковки. Она выглядела бледной, но более сильной, чем в последние недели. Она улыбнулась ему настоящей искренней улыбкой, которая коснулась ее глаз, и он понял, что, хотя им еще предстоит долгий путь, они наконец на верном пути.
Судебная битва за опеку над Милой в конце концов завершилась. После самоотвода Геннадия и должным образом систематизированных доказательств небрежности Романа, новая судья-женщина, известная своей справедливостью и заботой о благополучии детей, вынесла решение в пользу Ирины. Роману разрешили посещение под присмотром, но основная опека осталась за Ириной.
Надлежащие инстанции наконец сработали, и не потому, что Геннадий надавил на них, а потому, что он отошел в сторону и позволил правде говорить самой за себя.
Ирина завершила лечение и вошла в стадию ремиссии. Операция прошла успешно, и врачи были уверены, что рака больше нет. Она переехала обратно в родной город, чтобы быть поближе к матери и отцу, и Геннадий вдруг обнаружил, что живет жизнью, о которой никогда не мог и мечтать.
Его выход на пенсию не стал тихим уходом от мира. Напротив, это был торжественный вход в новый мир. Утро он проводил в своем саду, выращивая розы и помидоры с тем же дотошным вниманием, какое раньше уделял своим судебным заключениям. Вторая половина дня проходила с Милой: он забирал ее из школы и отводил в библиотеку или в парк.
Он стал неотъемлемой частью ее жизни, человеком, который всегда был рядом, тем самым свидетелем ее взросления, о котором говорил Григорий. Он научил ее кататься на велосипеде, рыбачить в лиманах и отличать хорошую историю от правдивой. И Ирина тоже была там. Ее здоровье восстановилось, а отношения с отцом выстроились заново на фундаменте честности и общей уязвимости.
Однажды субботним утром, когда Миле было семь лет, она сидела за кухонным столом со своим дедушкой, ела хлопья и раскрашивала картинку с морской черепахой. Она остановилась и посмотрела на него, и ее лицо вновь приняло ту знакомую серьезную маску, которую она носила в зале суда много лет назад.
«Дедушка, ты помнишь тот день, когда я позвонила мамочке из большой комнаты?» — спросила она.
Геннадий улыбнулся. Это воспоминание было все еще живо в его памяти.
«Я вспоминаю об этом каждый божий день, Мила. А почему ты смеялся?» — настаивала она.
Геннадий наклонился вперед, подперев подбородок рукой. «Потому что я думал, что я самый важный человек в этой комнате», — мягко сказал он. «А ты напомнила мне, что это не так. Или ты напомнила мне, что быть дедушкой гораздо важнее, чем быть судьей».
Мила кивнула, как будто это было абсолютно логичное объяснение.
«Я рада, что позвонила», — сказала она, возвращаясь к своей раскраске.
«Я тоже, Мила. Я тоже»…
