Мария не ответила сразу. Доверие не возвращается одним решением суда, одним разговором на мокром крыльце. Оно растет медленно, как кожа на ране.
— Я попробую, — сказала она честно.
Павел кивнул. Для него этого оказалось достаточно.
Весной Мария впервые сама пришла в мастерскую. После всех проверок, арестованных счетов и бумажной волокиты часть помещения удалось сохранить. Доля Андрея перешла Лизе, Мария стала ее законным представителем, а Сергей помог оформить управление так, чтобы никто больше не мог подсунуть ей “временную” доверенность. Павел предложил выкупить оборудование, но Мария отказалась.
— Андрей любил это место, — сказала она.
Мастерская пахла маслом, деревом, пылью и металлом. На стене все еще висел старый календарь, остановившийся на месяце аварии. У верстака лежал карандаш Андрея, обгрызенный с одного конца. Мария взяла его, покрутила в пальцах и вдруг не заплакала. Только глубоко вдохнула.
Павел открыл окна. В помещение ворвался шум двора: чьи-то голоса, гудок машины, лай собаки. Лиза бегала между столами и задавала сто вопросов: “А это папино? А это зачем? А можно потрогать? А почему тут так пыльно?”
На двери маленького кабинета висела табличка “А. Коваленко”. Мария провела по буквам ладонью.
— Снимем? — осторожно спросил Павел.
Она покачала головой.
— Нет. Пусть пока висит.
Через месяц в мастерской снова заработал свет по вечерам. Павел взял на себя заказы, Иван из соседнего бокса помогал с ремонтом, Татьяна после суда устроилась в другое место, но прислала Марии письмо с извинениями и копией всех оставшихся документов. Мария не стала хозяйкой из сказки, которая вдруг научилась разбираться во всех делах. Она путалась в накладных, уставала от звонков, иногда плакала в кладовке между коробками с деталями. Но теперь рядом были люди, которые не решали за нее, а объясняли и ждали, пока она поймет.
Дома тоже не стало сразу светло. Лиза еще долго спрашивала, почему папа не приходит во сне. Мария водила ее к детскому психологу в поликлинику, сидела в коридоре на пластиковом стуле и слушала, как за дверью дочь тихо рассказывает чужой женщине про зеленую собаку. Сама Мария тоже начала ходить к специалисту, хотя сначала стыдилась. Ей казалось, что взрослый человек должен справляться сам. Потом поняла: “сам” не значит “в одиночку”.
Рюкзак Андрея она долго не могла убрать. Он стоял в прихожей у тумбы, вычищенный, но все такой же потертый. Иногда Мария задевала его ногой и замирала. В потайном кармане теперь лежали копия письма, Лизин рисунок и та самая фотография из конверта. Оригиналы документов хранились у Сергея, но эти вещи должны были быть дома.
Однажды вечером, почти через год после аварии, Мария вернулась из мастерской позже обычного. Лиза сидела на полу и строила дом из кубиков. Ольга, забежавшая “на десять минут” и оставшаяся на ужин, резала на кухне салат.
— Мам, — сказала Лиза, не поднимая головы. — Я решила.
— Что?
— Когда вырасту, буду чинить машины. Чтобы они не ломались.
Мария присела рядом. Сердце кольнуло, но уже не так, чтобы согнуться.
— Хорошее дело.
— И еще буду рисовать собак.
— Это обязательно.
Лиза подняла на нее глаза.
— Папа бы смеялся?
