Выйдя из отделения, Лариса глубоко вдохнула. Мороз обжег легкие, но после кабинета, пропитанного ложной любезностью Гончаренко, холодный воздух казался чистым. Она подняла ворот пальто и посмотрела в записи.
Следующим пунктом была амбулатория — единственное медицинское учреждение на три тысячи жителей. Именно там обязаны были хранить сведения о травмах работников и констатировать каждую смерть. Невысокое потемневшее здание с кривым крыльцом стояло на соседней улице.
Внутри пахло хлоркой, сыростью и дешевыми лекарствами. На стенах узкого коридора шелушилась масляная краска, пациентов не было, из процедурной доносилось ровное гудение старого холодильника.
За дверью с табличкой фельдшера сидел немолодой мужчина в мятом халате и вязаной безрукавке. Он писал в толстом журнале. Лариса подошла к столу и раскрыла удостоверение.
Мужчина поднял голову, увидел служебное тиснение, затем посмотрел на ее лицо — и словно стал меньше. Плечи ушли вперед, шея втянулась, кожа приобрела серый оттенок. Такой переход от усталой скуки к животному испугу Савченко наблюдала на допросах не раз.
«Мне нужны медицинские карты восьми погибших работников и акты по происшествиям за последние четыре года. В том числе материалы по Николаю Степановичу Романенко от двенадцатого ноября».
Фельдшер положил ручку. Пальцы дрожали так заметно, что он попытался сцепить их, но мелкая дрожь уже перешла на предплечья.
«Нет их», — сипло сказал он, не глядя на следователя. Откашлялся и повторил: «Ни карточек, ни актов нет».
«Почему документы обязательного хранения отсутствуют в медицинском учреждении?» Голос Ларисы оставался тихим. Каждый вопрос ложился на стол тяжело и точно.
«Сгорели. Весной проводка замкнула в архиве. Старая совсем. Шкаф вспыхнул, пока заметили — от бумаги один пепел».
Ложь была грубой и почти демонстративной. Фельдшер даже не пытался придумать детали, потому что говорил не ради убедительности, а ради собственного спасения. Перед Ларисой сидел не сообщник, а запуганный сельский медик, которого однажды заставили подписать нужную справку и объяснили последствия отказа.
Он прекрасно понимал разницу между законом в далеком городе и силой рядом. Статья кодекса была напечатана на бумаге, а майор Гончаренко и бригадир Ковальчук могли устроить несчастный случай уже завтра.
Лариса могла пригрозить ответственностью за подлог и уничтожение документов. В прошлом она за четверть часа разбирала защиту военных снабженцев, привыкших лгать на допросах. Но здесь давление не помогло бы. Страх перед хозяином района оказался сильнее страха перед любым официальным обвинением.
Она выдержала паузу, давая фельдшеру возможность самому продолжить, но тот лишь сильнее сжал пальцы. На виске выступила капля пота, хотя в кабинете было прохладно. Его взгляд несколько раз метнулся к двери, будто Гончаренко мог стоять за ней и слышать каждое слово. Даже молчание этого человека было показанием: архив исчез не из-за старой проводки, а потому, что живые боялись последовать за теми, чьи карточки уничтожили.
Савченко запомнила его лицо и не стала записывать фамилию при нем. Открытая запись в блокноте могла превратить фельдшера в следующего подозреваемого в глазах местной полиции. Сейчас он не давал следствию фактов, но его реакция подтверждала, что официальная версия пожара прикрывает нечто гораздо более опасное.
К горлу подкатила тошнота. Не от хлорки — от невидимой стены, которой поселок отгородился от мира. Закон здесь не исчез; его намеренно заменили правом сильного.
«Я вас услышала», — сказала Лариса и вышла, оставив фельдшера неподвижно сидеть над журналом.
На крыльце она несколько раз глубоко вдохнула. В этот момент по улице прокатился звонкий детский смех. На пригорке дети в ярких вязаных шапках съезжали на старых санках, визжали и толкались, не замечая темных окон вокруг.
Беззаботный звук казался почти жестоким рядом с домами, где матери боялись говорить о погибших мужьях. Лариса достала адрес: барак номер восемь на окраине. Там жила вдова последнего погибшего, Елена Андреевна Романенко.
Длинное осевшее строение было сложено из потемневшего бруса. Краска слезла с рам, от подвальных отверстий тянуло гнилью, ступени крыльца протяжно скрипели. В коридоре пахло сырыми дровами и кислой капустой.
На стене возле лестницы висели старые почтовые ящики, многие без дверец. Из квартир доносились приглушенные голоса, но, когда под каблуками незнакомки заскрипели доски, разговоры один за другим стихли. За тонкими перегородками явно слушали, к кому она пришла. Поселок наблюдал за каждым чужим шагом, хотя никто не решался показаться в коридоре.
Лариса остановилась перед нужной квартирой и еще раз посмотрела на фамилию в блокноте. В документах Николай Романенко занимал две страницы, а за этой дверью оставались жена, ребенок и три недели жизни после похорон. Именно их страх мог рассказать о случившемся больше, чем все восемь официальных папок. Поэтому Савченко спрятала удостоверение в карман и заранее смягчила голос, чтобы красная служебная обложка не стала первой вещью, которую увидит вдова.
Нужную дверь обили выцветшим дерматином, из разрывов торчала серая вата. Лариса постучала трижды — коротко и отчетливо. За дверью долго никто не отвечал…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
