С крыльца она спустилась сама, придерживаясь за перила. Во дворе ноги начали подламываться. Низ живота тянуло так сильно, что несколько шагов до саней превратились в отдельное испытание. Старик подставил плечо и обхватил её. Поднять на руки не мог, но дал опору, на которой она добралась до розвальней.
Они шли медленно. Ветер бил сбоку, снег попадал за ворот. Лена цеплялась за Григорьича и ставила ногу туда, где чувствовала хоть какую-то устойчивость. Двор, знакомый до последней поленницы, оказался сейчас длинным, почти чужим. Наконец под рукой был борт, и можно было перестать идти.
Старик устроил её полулёжа. Спиной к сену, чтобы меньше трясло, под поясницу свернул телогрейку. Со всех сторон подоткнул одежду, накрыл тулупом. От овчины пахло дымом, лошадью и самим Григорьичем. Чужой запах, к которому она привыкла за зиму, теперь ощущался почти родным.
— Лицо прячь, — приговаривал он. — Платок повыше. Будет тяжело дышать — в воротник дыши, не прямо на мороз.
Он поправил узел под подбородком, проверил, где остались щели. Заботился о ней так же спокойно, как рубил дрова: увидел, что нужно сделать, и делал. Лена была благодарна за эту последовательность. Она сама уже не могла удержать в голове всё необходимое.
— Узелок не потеряла? Вот его к себе и прижми. Пусть под тулупом будет.
Она нащупала приготовленные распашонки, обняла свёрток. Через ткань у горла ощущалось кольцо, и ладонь сама прижала его вместе с узелком. Небольшой знакомый ободок возвращал ей чувство собственного тела, когда боль начинала занимать всё внутри.
Новая схватка пришла прежде, чем старик уселся. Лена стиснула зубы, но короткий стон всё-таки вырвался. Григорьич остановился с ногой на облучке, повернул голову.
— Уже часто?
— Чаще, чем раньше.
Больше он ничего не спросил. Забрался на место, разобрал вожжи негнущимися пальцами и посмотрел поверх лошадиной спины. За двором не было видно дороги. Белая мгла двигалась наискось, в ней исчезали и забор, и деревья.
Было за полночь, близился первый час. До районной больницы оставались те же четырнадцать вёрст: сперва лесом, потом вниз к реке, по льду и снова на дорогу, ведущую к людям. Григорьич знал каждый участок. Лена знала только расстояние и то, что добраться надо до рождения ребёнка.
Бурко натянул постромки, переступил, словно надеялся ещё задержаться у дома. Старик тихо произнёс: «С Богом», — и тронул вожжами. Полозья двинулись с протяжным скрипом. Сани качнулись, пошли, а крыльцо с фонарём начало отступать назад.
Через несколько мгновений дом исчез. Их окружила одна и та же белая темнота — впереди, сбоку, над головой. Был виден только Григорьич на облучке, да и его очертания всё время размывало снегом. Лена лежала под тулупом и старалась распределять дыхание между приступами боли.
В какой-то момент ветер на секунду стих. Сразу стали слышны копыта, полозья, её частое дыхание в шерсти платка. Короткая тишина показалась почти обещанием, но тут же кончилась. Новый порыв ударил навстречу с такой силой, что Бурко мотнул головой и отступил к краю дороги.
Сани повело вбок. Лена ощутила крен, ухватилась за деревянный борт. Григорьич привстал, натянул вожжи, возвращая лошадь туда, где под снегом ещё держалась накатанная колея. Ветер рвал полы его одежды, забивал бороду.
— Держись! — крикнул он. — Довезу тебя! А не довезу — сам тут с тобой останусь!
Она слышала его сквозь вой и держалась. Другого сейчас сделать было нельзя…
