«Эх, баба, да с таким голосом тебе бы в главном театре петь, а не тут с нами куковать». «Может, когда-нибудь и спою, если выживу». «Выживешь», — уверенно сказал Костыль, — «обещаю».
Утром двадцать восьмого дня Мельников устроил последнюю, самую жестокую проверку. В вагон вошли не обычные конвоиры, а особая команда: пятеро здоровых мужиков в кожаных куртках. «Обыск! Всем к стенке!»
Начали обыскивать жестоко и унизительно. Раздевали, ощупывали, проверяли все швы одежды, искали что-то конкретное. И нашли: у профессора Воронцова в подкладке пиджака был зашит маленький блокнот.
Его дневник, единственная память о прошлой жизни. «Это что?» — Мельников вырвал блокнот. «Личные записи, стихи, мысли».
«Антиправительственные мысли!» — Мельников листал страницы. «О, что я вижу! Система уничтожает лучших?»
«Это про что, профессор?» — «Это цитата из классики». «Неважно. Это незаконная агитация в пути следования».
«Знаете, что за это?» — «Знаю. Расстрел». Мельников улыбнулся: «Именно, выводите его».
Но профессора не дали вывести. Анна встала перед ним: «Если это агитация, то я тоже слушала, и все в вагоне слушали. Расстреливайте всех».
«С удовольствием бы, но у меня приказ довезти груз. А вот профессора не отдадим». Костыль встал рядом с Анной.
За ним поднялся Шакал, Доктор, полковник Карелин. Один за другим вставали все. Мельников достал пистолет: «Это бунт, я имею право».
«Валяй, стреляй», — спокойно сказал Костыль. «Только учти: первая пуля твоя, а вторая наша, у нас тоже есть чем». И он показал заточку.
За ним другие показали свои клинки, спрятанные у каждого второго. Противостояние длилось минуту, казавшуюся вечностью. Потом Мельников опустил пистолет.
«Ладно, профессор едет. Но по прибытии — суд всем за групповой бунт». Он вышел, а в вагоне профессор Воронцов плакал.
Пожилой человек, доктор наук, плакал как ребенок. «Зачем вы? Теперь всех расстреляют».
«Не расстреляют», — уверенно сказал полковник Карелин. «У меня есть козырь, последний, на крайний случай». «Какой козырь?» — «Увидите, если понадобится».
До конечной станции оставалось два дня, сорок восемь часов. И все понимали: Мельников не отступится, финал будет страшным. Но каким именно, не знал никто.
Двадцать девятый день, предпоследний день пути. Поезд полз через предгорья, приближаясь к конечной станции. Это был перевалочный пункт перед северными лагерями.
В вагоне царило странное спокойствие перед бурей. «Слушайте внимательно», — полковник Карелин собрал вокруг себя старших вагона. «Завтра, когда приедем, Мельников попытается устроить показательную расправу, это очевидно».
«Но у меня есть информация, которая может все изменить». «Что за информация?» — нетерпеливо спросил Шакал. «В пункте назначения сейчас находится проверяющая комиссия из столицы, приехала неделю назад».
«Проверяют превышение полномочий в системе лагерей, несколько начальников уже арестованы». «Откуда ты знаешь?» — удивились арестанты. «Воровская почта работает в обе стороны, у меня есть свои люди на пересылке».
Костыль задумался: «И что это меняет?» «Все. Если мы доживем до станции и я успею связаться с комиссией, Мельников сам окажется под следствием».
Но Мельников тоже не дремал. В полдень он пришел с последним предложением, войдя один, без охраны, уверенный в себе. «Михайлова, последний шанс: согласись добровольно на особые условия содержания в лагере, и я забуду про бунт».
«Всех отпущу, даже профессора». Анна понимала, что он имеет в виду под особыми условиями, и все это понимали. «Иди к черту, капитан», — ответила она.
«Подумай о других. Из-за твоего упрямства пострадают двести человек». И тут заговорил Костыль, медленно, веско, так, что каждое слово било как молот.
«Капитан Мельников, я авторитет с двадцатипятилетним стажем. У меня есть выходы на все лагеря от запада до востока. Если с этой женщиной что-то случится, что угодно, ты не доживешь до весны».
«Это не угроза, это клятва при свидетелях». «За угрозы представителю власти?» — взвился офицер. «Какие угрозы?
