Своё ем», — ответил тот. «Врёшь, я считаю каждый кусок, у тебя двойная порция». Начали разбираться.
Оказалось, Берман последние три дня тайком передавал информацию конвою через маленькую щель у двери. Делал он это ночью, когда все спали. Взамен получал дополнительную еду.
«Что передавал?» — Костыль встал над ним, и в глазах старого вора было что-то страшное. «Ничего особенного, просто кто что говорит. Про бабу докладывал».
Повисло молчание, а потом последовал тихий вопрос: «Что именно?» «Что она организует людей, что из-за неё может быть бунт. Что полковник Карелин…»
Ему не дали договорить, Шакал ударил первым. Потом присоединились другие, били молча и методично. Не до смерти, но до полусмерти.
Анна пыталась остановить расправу: «Хватит! Вы же убьёте его!» «Пусть сдохнет, сука!» — рычал кто-то из воров. Но тут вмешался неожиданный защитник.
Полковник Карелин встал между толпой и избитым Берманом. «Достаточно! Мы не звери, даже предателей не убиваем без суда».
«Какой ещё суд? Он же стучал!» — «Именно поэтому нужен суд, чтобы оставаться людьми». Это был странный суд в вагоне смерти.
Судьи — три вора в законе, включая Костыля. Обвинитель — Доктор, а защитником выступил сам Берман, защищая себя. «У меня семья, трое детей и жена больная».
«Мне обещали: если буду сотрудничать, их не тронут». «Всем обещают», — жестко сказал Костыль. «А потом всех трогают, ты думал только о себе».
«Нет, о детях думал, вы не понимаете. Младшему четыре года». В вагоне повисла тишина: у многих оставались дети, и каждый представил своего ребёнка.
Приговор вынесли неожиданный. «Не убивать, но и не прощать. Будешь сидеть отдельно».
«Не с насильниками, ты не насильник, но и не с людьми. Посередине. И каждый день будешь смотреть на тех, кого предал».
Бермана посадили в середину вагона, в пустой круг. Никто не имел права с ним говорить, подходить или делиться едой. Он сидел на своём островке позора и медленно сходил с ума от одиночества среди двухсот человек.
Но это предательство имело последствия. Вечером Мельников пришёл со злорадным настроением. «Михайлова! Благодаря информации от ваших товарищей я знаю о ваших планах».
«Полковник Карелин, вы арестованы за подготовку бунта, выходите». «У вас нет доказательств». «Есть показания свидетеля».
«Показания предателя под давлением — это даже по вашим законам не доказательство». «А кто говорит о законах? Мы же в вагоне, тут я закон». Он кивнул конвоирам.
Те направили автоматы на полковника. Но тут произошло невероятное: весь вагон, все двести человек встали и загородили Карелина своими телами. «Стрелять будете?» — спросил Костыль.
«Двести человек? Как в давнем массовом расстреле?» «Если надо, расстреляем». «И как объясните двести трупов в вагоне начальству?»
Мельников понимал, что Костыль прав. Расстрел целого вагона — это уже не превышение полномочий, а массо убийство, за которое и его поставят к стенке. «Ладно, но учтите: осталось пять дней, и я их использую».
Он ушел, а в вагоне люди опустились на места. Победа? Нет, только отсрочка. Двадцать седьмой день.
За окном уже виднелись сопки отдаленных регионов. Холодало с каждым часом. В вагоне, рассчитанном на южные районы, люди мёрзли, особенно ночью.
Анна отдала свой ватник больному пареньку, у которого начиналось воспаление лёгких. Сама сидела в одной рубашке и дрожала. «Замёрзнешь же!» — Костыль накинул на неё свою телогрейку.
«А вы?» — «Я привычный: двадцать зим в лагерях, научился греться изнутри». «Как это?» — спросила она.
«Вспоминаю тепло: дом, печку, мать, которая пироги печёт. Если сильно вспоминать, согреваешься». В эту ночь случилось то, что потом будут вспоминать все выжившие.
Кто-то в дальнем углу начал петь, тихо, едва слышно, старую довоенную песню. «Крутится, вертится шар голубой». Подхватил второй голос, затем третий.
Через минуту пел весь вагон: воры и политические, старые и молодые. Пели, чтобы согреться, пели, чтобы не сойти с ума. Пели, чтобы помнить, что они ещё люди.
Конвой за дверью сначала заорал: «Прекратить пение!» Но песня не стихала. Тогда начали бить прикладами в дверь, но бесполезно: двести голосов были сильнее страха.
Потом запел кто-то из воров бодрую песню про уличную жизнь. И снова подхватили все. Даже профессор Воронцов, который в жизни не знал таких песен, пытался подпевать.
А потом случилось совсем невероятное. Раздался женский голос: Анна запела песню, которую пела своим детям. Колыбельную.
«Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю». Вагон затих и слушал. А она пела, и в голосе было столько боли, столько тоски по детям, что у матерых уголовников на глазах выступили слезы.
Когда она закончила, Шакал сказал громко:
