Вера смутилась.
— Наверное, да.
— Я Соня, — сказала девочка. — Папа говорил, вы нашли важный блокнот.
— Нашла, — Вера попыталась улыбнуться. — Правда, слишком поздно.
Соня смотрела серьезно, почти по-взрослому. В шестнадцать дети, которые прошли рядом с болезнью и потерей, часто смотрят старше своих лет.
— Поздно лучше, чем никогда, — сказала она и снова надела наушник.
Артем тихо вздохнул.
— Она прямолинейная.
— В тебя?
— В мать.
Они вошли внутрь. Фонд занимал бывший офис с низкими потолками. На стенах висели детские рисунки, у входа стояли коробки с одеждой и книгами. В одной комнате женщина перебирала теплые куртки, в другой кто-то тихо разговаривал с молодой матерью, которая плакала, сжимая в руках салфетку. Всё выглядело буднично: скрипучие стулья, чай в пакетиках, принтер, который зажевывал бумагу. Ни торжественности, ни блеска. Вера вдруг поняла, почему Артем не рассказывал об этом за ресторанным столом. Это было не про статус. Это было дело, которое трудно объяснить людям, привыкшим мерить ценность человека машинами, часами и дорогими костюмами.
После подписания протокола они вышли во двор. Соня шла впереди, перепрыгивая через лужи.
— Тяжело? — спросила Вера.
Артем посмотрел на серое небо.
— Что именно?
— Всё.
Он чуть усмехнулся.
— Хороший вопрос. Да. Тяжело.
— Глеб не отступит?
— Просто так уже не сможет. Совет отклонил его предложение. Юристы подали заявления по подделке документов. Параллельно проверяют связанные компании. Это долго.
— Он опасен?
Артем ответил не сразу.
— Он привык, что его боятся. Это делает его опасным. Но не всесильным.
Вера поежилась от сырости.
— Я боялась его двадцать лет, хотя даже не видела.
— Я тоже, — сказал Артем.
Она удивленно посмотрела на него.
— Ты?
— Конечно. Не каждую минуту. Но стоило кому-то вспомнить школу, деньги, эти разговоры про «дыма без огня не бывает», и я снова становился тем мальчишкой. Хотел объяснить, доказать, оправдаться. Потом перестал. Но это не значит, что перестал бояться.
Соня обернулась.
— Пап, мы едем? Мне еще физику делать.
— Едем.
Артем открыл старую машину у ворот. Не водитель, не роскошный автомобиль, а обычный серый универсал с трещиной на заднем фонаре. Он помог дочери сесть, потом задержался у дверцы.
— Вера.
— Да?
— Ты не обязана дальше в это ввязываться.
Она медленно покачала головой.
— Обязана. Только не перед тобой. Перед собой.
Он кивнул.
Глеб пришел к Вере через три дня.
Она возвращалась с работы поздно, с тяжелой сумкой и гудящими ногами. В подъезде мигала лампочка. На втором этаже кто-то жарил рыбу, запах стоял густой, домашний. Поднявшись на свой этаж, Вера увидела его у своей двери.
Глеб был без пиджака, в дорогом темном пальто. Лицо осунулось, под глазами легли мешки. Но взгляд остался прежним — оценивающим, давящим.
— Нам нужно поговорить.
Вера остановилась на площадке. Ключи звякнули в руке.
— Я тебя не звала.
— Не устраивай сцену. Пять минут.
— Уходи.
Он усмехнулся.
— Всё такая же правильная. Только двадцать лет молчала, а теперь решила стать совестью класса?
Внутри у Веры поднялся старый холод. Тот самый, школьный. Ноги стали ватными, но она заставила себя выпрямиться.
— Я сказала то, что должна была сказать.
— Ты сказала глупость, которая может испортить жизнь многим людям.
— Тебе?
— И тебе тоже.
Он шагнул ближе. Вера отступила к перилам.
— Ты работаешь в клинике, да?
