Перед тем как отпустить её, Алексей заверил, что справится. Марина не спорила и ушла к себе. Лёжа с открытыми глазами, она думала о том, как аккуратно он носит внутри многослойную боль. Снаружи всё выровнено, закрыто и почти незаметно, но тяжесть проступает в каждом внезапном молчании. Марина ещё не представляла, чем может помочь, зато впервые ясно поняла: она не собирается уезжать. Уже не потому, что ей некуда идти. Дом, ночной коридор и человек со сборником стихов понемногу становились тем самым «не чужим», которое она искала, не умея назвать.
Прошло шесть недель. В доме возник ритм, которого никто заранее не устанавливал. Утром Марина и Алексей завтракали вместе, затем он занимался работой, а она находила себе дела. Валентина Павловна попросила разобрать коробку с документами, к которой не прикасалась два года. Вечерами они читали, иногда после этого разговаривали, а иногда лишь спокойно молчали. Хозяйка наблюдала за переменами на расстоянии. Порой Марина ловила её оценивающий взгляд и не отводила глаз. Первой отворачивалась Валентина Павловна.
В одну из сред после тяжёлого занятия с Дмитрием Алексей был не сердит, а непривычно тих. Марина поставила рядом кофе и ушла. Около восьми он сам открыл дверь и попросил сегодня не читать, а зайти. На столе лежал лист бумаги, прикрывавший какой-то предмет. Марина села на привычный стул, не пытаясь рассмотреть спрятанное. Алексей сообщил, что физиотерапевт заметил прогресс. При сохранении темпа примерно через месяц можно будет начать занятия с костылями. Он говорил об этом с той же интонацией, с какой сообщают прогноз погоды, будто боялся позволить себе радость.
Марина спокойно назвала новость хорошей, не превращая возможность в обещание. Тогда Алексей сдвинул бумагу. Под ней оказалась старая классная фотография. Он нашёл снимок во время уборки стола и сказал, что это их десятый «Б», а ему на снимке шестнадцать. Марина увидела три ряда школьников и мгновенно нашла себя во втором, крайней справа, с косой через плечо. Алексей сидел впереди вполоборота, словно уже собирался уйти. Сердце у неё ускорилось, но лицо осталось спокойным.
Алексей протянул фотографию и внимательно наблюдал. Марина поняла: ещё одна уклончивая фраза только усилит подозрение. Она положила снимок на стол и сказала, что училась в этом классе. Алексей долго переводил взгляд с фотографии на неё. Затем тихо произнёс забытое прозвище — Малая. Так Марину называли из-за невысокого роста. Он спросил, знала ли она с первого дня. Получив подтверждение, замкнулся и потребовал объяснить, почему шесть недель она молчала.
Снимок связывал разные отрезки времени, которые прежде существовали отдельно. На нём Алексей ещё ходил, Марина жила среди одноклассников, а авария оставалась неизвестным будущим. Теперь фотография лежала на столе рядом с рабочими расчётами, а двое людей смотрели друг на друга через годы, о которых почти ничего не знали. Поэтому её молчание могло казаться и осторожностью, и обманом. Марина понимала обе трактовки и была готова принять его недоверие.
Марина рассказала всё без оправданий. Объявление попалось случайно; чей это дом, она не знала, пока не переступила порог его комнаты. Узнав школьного знакомого, испугалась, что признание будет принято за расчёт или заранее подготовленную попытку приблизиться к богатой семье. Алексей спросил, помнит ли она его самого. Марина перечислила: парта у окна, физика, ответы с места, раздражение учительницы Лидии Степановны, которая стучала указкой, добиваясь, чтобы ученик встал. Затем добавила, что перед одиннадцатым классом Алексей исчез и всем сообщили о домашнем обучении. Он отвернулся и сказал, что в августе произошла авария, после которой три месяца провёл в больнице. Марина ждала, понимая, что дальнейшие слова могут открыть прошлое, которое оба слишком долго держали при себе…
