На семейном празднике муж дал Лене сутки на сборы, но, подписав бумаги о разводе, она спросила о его юристе

После решения всё двигалось неторопливо, без музыкального сопровождения. Михаил Павлович апелляцию не подал. Говорили, новый адвокат посоветовал ему готовиться к беседе со следователем, а не спорить с решением. Через месяц оно вступило в законную силу.

Шульга обратился в суд. По бесспорному долгу за поставки он выиграл быстро. Для расчёта фабрика продала часть оборудования; производство урезали на треть, цех мягкой мебели закрыли. Оксана Кравченко ушла одной из первых. По слухам, перебралась в областной центр.

Сергей оставался в мастерской. По-прежнему исчезал рано, возвращался поздно — словно никакого решения не существовало. Когда истёк срок добровольного исполнения, Людмила передала полученный исполнительный лист судебным исполнителям. Судебный исполнитель возбудила производство и назначила принудительное выселение.

Накануне назначенного дня Лена вернулась вечером с работы: в окнах мастерской было темно. Дверь оказалась незапертой. Внутри чисто и пусто — одежды, документов, инструмента Сергея уже не было. Сложенная раскладушка стояла у стены; верстак был протёрт. На полках сохранились только Ленины банки с краской для наличников.

Утром к калитке подъехало старенькое такси вместо машины судебных исполнителей. София Григорьевна вышла с маленьким полотняным мешочком.

— Сергей вчера приехал ко мне. У нас пока останется. Вот, просил тебе отдать.

Развязав мешочек, она положила Лене в ладонь ключи от дома и маленький чёрный пульт. Им Сергей открывал ворота в тот вечер, когда закончились отведённые жене двадцать четыре часа.

— Ему самому прийти стыдно. Не смог, — пояснила свекровь.

Лена сжала связку вместе с пультом.

— Может, зайдёте? Я чаю заварю.

— Потом как-нибудь. Такси ждёт.

Через час Лена позвонила судебному исполнителю: Сергей выехал сам, ключи возвращены. Судебный исполнитель приехала, составила акт, осмотрела опустевшую мастерскую и окончила производство. Всё заняло сорок минут.

Летом Лена уволилась из архива. К тому времени Зайцев уже вернул ей лабораторию. В коридоре неловко, сбивчиво извинился, даже предложил премию, но её решение было принято.

Она подала заявление по собственному желанию, отработала две недели. Незаконченные реставрации передала Татьяне Романовне, снабдив каждую подробной описью. А вместе с ними оставила старую лупу.

— Насовсем? — спросила Татьяна Романовна.

— Да, насовсем. Тебе она теперь нужнее. Себе новую куплю.

В бывшей мастерской Сергея Лена разместила свою. Григорий Борисович помог перевесить стеллажи и наладить хороший свет. Верстак остался: для больших листов лучше было не придумать. На двери появилась простая табличка: «Экспертиза и реставрация документов».

Клиенты узнавали о ней друг от друга. Первой пришла пожилая вдова с завещанием мужа: вся квартира почему-то отходила его племяннику. Просила только посмотреть бумагу. Лена посмотрела. Спустя месяц вдова позвонила — суд назначил экспертизу.

Краевед из соседнего города принёс пачку писем земского врача, пострадавших от плесени. Следом обратился районный музей: фронтовые треугольники в запасниках рассыпались от прикосновения. Заработок пока был меньше архивного, но каждую работу Лена теперь делала в собственной мастерской.

Получив первые крупные гонорары, она отправилась в областной центр к старому часовщику. Он узнал её сразу и без расспросов достал бархатный футляр из ящика.

— Я же говорил: такие вещи продаются медленно.

Капитанские часы отца вновь пошли у неё на руке. Больше она их не снимала.

Под конец лета, приехав за яблоками на рынок, Лена заметила у стройматериалов фабричный фургон. На месте прежней эмблемы мебели Ковальчуков светлел прямоугольник краски, не успевшей выгореть. Доски в кузов грузил Сергей.

Он осунулся, посерел; рубашка висела как на вешалке. Михаила Павловича рядом не было. Следствие ещё продолжалось, и, по разговорам, он почти перестал выходить из дома.

Сергей поднял голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга через торговые ряды. Лена прошла дальше, не останавливаясь. Купила яблоки, расплатилась и направилась к автобусу.

В сентябре, ровно через год после золотой свадьбы, в мастерскую пришла София Григорьевна. Принесла старую жестяную коробку от леденцов с облезшей картинкой.

— Мамины письма, — сказала она. — После техникума я далеко уехала работать, вот она мне и писала. Храню уже пятьдесят лет. Выцвели совсем, кое-где не разобрать. Можно спасти?

Лена открыла крышку. Школьные тетрадные листочки в клетку, тонкие, вырванные; карандашные строки местами почти пропали. Пожилая женщина, учившаяся в деревенской школе, выводила буквы старательным детским почерком.

— Можно. Понадобится время, сразу всё не получится, но спасти можно.

Они устроились в гостиной за длинным столом, где когда-то собиралась на праздники семья Ковальчуков. Лена заварила чай. София Григорьевна вынула первое письмо и стала читать вслух, разбирая слово за словом, угадывая стёртые места. Лена слушала, наклонялась с новой лупой и иногда помогала прочесть.