— Это киноа, дедуль.
— Звучит как диагноз.
— Это полезная крупа.
— А гречка у нас чем провинилась?
— Ничем. Просто нельзя всю жизнь есть только гречку. Надо расширять кругозор.
— Сонечка, мой кругозор на гречке простоял больше шестидесяти лет и ни разу не пошатнулся.
— Значит, пора немного обновить. Ешь, а то Арина увидит и внесёт тебя в список нарушителей.
Павел ворчал, но ел. Ворчал, но принимал таблетки по будильнику. Ворчал, но не снимал график с холодильника, потому что Арина действительно вела журнал нарушений и за ужином зачитывала его с таким серьёзным лицом, что спорить было бесполезно.
— Раньше я управлял сменами: люди, станки, план, детали, — жаловался он Семёнычу, когда тот заходил на чай. — А теперь у меня дома три начальницы. Только тапки не туда поставь — сразу фиксация, замечание и воспитательная беседа.
Семёныч кивал, пил чай из новой кружки, которую выбрала Милана, потому что старая, по её словам, «портит визуальный порядок кухни».
— Так это, Паша, свои же. В кого им быть?
Павел посмотрел на график на холодильнике, на три пары кроссовок в коридоре, на баночки в ванной, на ноутбук Миланы, на аккуратно сложенные таблетки возле чайника.
— В мать, — тихо сказал он. — Конечно, в мать.
И в этой маленькой кухне, среди новых кружек, расписаний, спорной полезной еды, девичьих кремов, дедовых инструментов и живого шума, было всё, что Лена пыталась сохранить.
И всё, что Павел никому не позволил отнять.
