Они были рядом, под мягким пледом, но казались чужими. Бесполезными. Предательскими.
В тот осенний день солнце светило особенно ярко. Вероятно, именно поэтому стены дома показались ей невыносимыми. Вера позвала начальника охраны Романа и велела отвезти ее в самый дорогой ресторан в центре города. Ей захотелось увидеть людей, шум, свет, накрытые столы. Захотелось доказать хотя бы самой себе, что она еще не исчезла.
Официанты засуетились, едва она появилась на террасе. Стулья отодвигали, соседние столики переставляли, дорожку освобождали так поспешно, словно везли не женщину, а хрупкий музейный экспонат. Посетители украдкой оглядывались. Некоторые быстро отводили глаза. Некоторые не успевали скрыть жалость.
Вера чувствовала эти взгляды кожей.
— Мясо, — сказала она официанту, не открывая меню. — Самое лучшее. И вино. Тоже лучшее.
Ее посадили в тени старого дерева. На стол поставили идеально приготовленный обед, прозрачный бокал, приборы, салфетки, все безупречное и дорогое. Но вкус еды казался ей пустым. Она разрезала мясо, делала вид, что ест, и думала только об одном: отдала бы все счета, все здания, все контракты за один шаг.
Один.
Просто встать, пройти до машины и сесть без чужих рук.
Именно тогда за живой изгородью, отделявшей террасу от улицы, что-то шевельнулось.
Мальчик вышел на газон так уверенно, будто шел не в чужое место, а туда, где его давно ждали. Лет двенадцать, худой, с острыми плечами, в старой футболке, слишком большой для его тела. Джинсы порваны на коленях, кеды перетянуты серой лентой, чтобы не развалились окончательно. Лицо в пыли, волосы спутаны, руки темные от уличной грязи.
Но он не сутулился.
Он не оглядывался виновато, не мялся, не просил взглядом разрешения существовать. Он шел прямо к Вере.
Роман, стоявший позади ее кресла, мгновенно напрягся.
— Эй, мальчишка! — рявкнул он. — Назад. Сюда нельзя.
Мальчик даже не повернул головы. Он будто не слышал охранника или считал его частью мебели. Подойдя к столику, он остановился напротив Веры и посмотрел на тарелку.
Вера уже приготовилась к обычному нытью: «Дайте немного денег», «Не ел с утра», «Помогите». Она знала такие голоса, такие жесты, такие протянутые ладони. В голове у нее уже родилась фраза, холодная и режущая, способная поставить попрошайку на место.
Но мальчик молчал.
Он смотрел не на ее украшения, не на сумку, не на бокал с дорогим вином. Сначала — на ее ноги, спокойно лежащие на подставке кресла. Потом — на лицо. Потом — снова на тарелку, где оставалась половина обеда.
— Ты это не доешь, — сказал он наконец.
Не попросил. Не спросил. Просто произнес как факт.
Вера медленно подняла бровь.
— Что?
— Еду, — мальчик кивнул на тарелку. — Ты уже сыта. А мои собаки нет.
Внутри у Веры вспыхнуло раздражение. Оно было привычным, почти уютным: злость возвращала ей ощущение власти.
— Послушай меня внимательно, — произнесла она тихо. — Я не кормлю уличных наглецов. И если ты сейчас же не уйдешь, мой охранник поможет тебе понять, где заканчивается терпение.
Мальчик едва заметно усмехнулся. Улыбка была не детской — усталой, горькой, слишком взрослой для такого лица.
— Я не прошу милостыню, — сказал он. — Я предлагаю обмен.
Вера коротко рассмеялась.
— Обмен? Ты? Со мной?
— Ты деловая женщина. Значит, понимаешь, что такое выгода.
— И что же ты можешь мне дать?
