— Перевернулся вверх дном? Не драматизируй. Я не съела всё, что у тебя было.
Я усмехнулась, но смех получился тяжёлым.
— Не всё. Просто ты пользуешься водой, электричеством, продуктами, мебелью, моим кабинетом, временем, терпением. Твои дети берут вещи моего сына, а ты считаешь это нормальным.
Её лицо потемнело.
— Дети играют вместе. Уже и это нельзя?
— Играть вместе — можно. Забирать без спроса и заставлять моего сына уступать всё подряд — нельзя.
Андрей резко ударил ладонью по столу.
— Марина, хватит!
У меня внутри всё похолодело. Даже сейчас он не сказал сестре ни слова. Даже сейчас остановить нужно было меня.
Я медленно посмотрела на мужа.
— Ты считаешь, что я не права? Или просто не хочешь признать, что твоя сестра злоупотребляет нашей добротой?
Андрей замер. Кажется, такого прямого вопроса он не ожидал.
Инга тут же начала всхлипывать.
— Ладно. Раз твоя жена меня больше не выносит, я сегодня же соберу детей и уйду. Хоть куда. Хоть на улицу. Как-нибудь выживем.
Я не шелохнулась. Уже слишком хорошо понимала этот спектакль. Когда аргументов не оставалось, она доставала слёзы, голод, холод и гибель, чтобы все вокруг испугались собственной жестокости.
Как я и ожидала, Андрей вскочил.
— Инга, не говори так!
Потом повернулся ко мне, раздражённый и почти злой.
— Ты теперь довольна?
Я смотрела на него и вдруг поняла: мне больше не больно от неожиданности. Я уже ожидала именно этого. Для него мой дискомфорт, усталость и боль сына были чем-то, что можно ещё потерпеть. А слёзы сестры — срочной бедой, которую нужно немедленно спасать.
Я встала и начала собирать тарелки.
— Нет, Андрей. Я не довольна. Я устала.
На кухне я поставила посуду в раковину и включила воду сильнее, чем нужно. Шум закрыл голоса из гостиной. Я стояла и смотрела, как вода бьёт по тарелкам, а глаза предательски жгло.
Я думала, что если буду достаточно понимающей, в доме сохранится мир. Но в доме, где доброта исходит только от одного человека, первым ломается именно он.
После обеда я отвезла Севу к маме. Уже в прихожей он крепко взял меня за руку.
— Мам, тётя Инга на меня злится?
Я присела перед ним и обняла так сильно, как могла.
— Нет, родной. Ты ничего плохого не сделал.
Но пока я говорила это, внутри меня болезненно отозвалась другая мысль: единственный человек в этом доме, который действительно ничего плохого не сделал, страдал больше всех.
И именно с того дня во мне впервые появилась мысль, от которой раньше я сама бы испугалась: если мой дом перестал быть безопасным местом для меня и моего сына, обязана ли я продолжать в нём оставаться?
После того обеда атмосфера стала такой холодной, что я начинала задыхаться ещё в коридоре. Инга больше не пыталась казаться мягкой. Она по-прежнему жила у нас, ела нашу еду, пользовалась ванной, кухней, мебелью, но теперь смотрела на меня с открытой неприязнью.
Если мы сталкивались на кухне, она нарочно громко закрывала шкафы. Если ставила стакан, то с таким стуком, будто хотела оставить на столе вмятину. Каждое её движение говорило: «Я обижена. Ты виновата».
Андрей выбрал молчание. Утром уходил рано. Вечером либо утыкался в телефон, либо сидел в гостиной рядом с сестрой. Со мной он почти не разговаривал. И это молчание изматывало сильнее крика. Когда люди спорят, они ещё пытаются что-то решить. Когда тебя просто перестают слышать, это уже похоже на медленное изгнание.
Я продолжала работать, готовить, стирать, отвозить и забирать Севу, но внутри меня что-то рассыпалось на мелкие куски. Я делала всё автоматически, как человек, который ещё движется, но давно устал жить в прежнем режиме.
Во вторник я пришла домой позже обычного. На работе закрывали отчётный период, и я весь день провела в цифрах. Едва открыла дверь, увидела ботинки Севы, брошенные в угол, его рюкзак на полу, а в гостиной Марка и Лизу, сидящих на ковре с коробкой печенья, которую я купила сыну накануне.
Не успела я позвать Севу, как он сам вышел из комнаты. Глаза красные.
— Мам, Марк взял мои карандаши и сломал два.
Я почувствовала, как гнев поднимается к горлу. Пошла посмотреть коробку. Несколько восковых карандашей действительно были переломаны, крышка испачкана цветными следами.
Я повернулась к Марку.
— Кто разрешил тебе брать вещи Севы?
