За столом стало мёртво тихо.
Не просто тихо — будто кто-то остановил всё вокруг. Моя ложка зависла в воздухе. Андрей резко поднял голову. Инга вытаращила глаза на Севу, и её лицо вспыхнуло.
Сын не понимал, что сделал. Он не хотел никого обидеть. Он просто задал вопрос, который казался ему очевидным. У каждого человека есть свой дом. Гости приходят и уходят. Чужая семья не может жить в твоей комнате, брать твои игрушки и оставаться навсегда.
Инга бросила приборы на стол.
— Что это значит, Марина? Это ты его научила?
Я медленно положила ложку. Хотела ответить сразу, что нет, конечно, нет, я не учу ребёнка грубости. Но в ту секунду поняла: Сева сказал не грубость. Он сказал правду, которую взрослые месяц обходили стороной.
Андрей вмешался раньше меня.
— Инга, он ребёнок. Просто сказал глупость.
Она резко усмехнулась.
— Глупость, которая идеально совпадает с тем, что думают взрослые?
Я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Вот он — момент, когда вся красивая ширма «мы семья» наконец разорвалась.
После вопроса Севы обед уже нельзя было спасти. Сын сидел с маленькой ложкой в руке и растерянно переводил взгляд с одного взрослого на другого. Он не понимал, почему все вдруг стали такими напряжёнными.
Инга смотрела на меня с обвинением.
— Если ты его не учила, почему он спросил именно это?
Я глубоко вдохнула.
— Не втягивай детей во взрослые разговоры. Сева сказал то, что пришло ему в голову.
— Детям такие мысли кто-то вкладывает, — процедила она. — Если тебе с нами неудобно, скажи прямо. Не надо использовать ребёнка, чтобы выставить нас за дверь.
Я сжала руки под столом. Я ненавидела такие приёмы. Человек вторгся в мою жизнь, занял мою комнату, нарушил привычный уклад моего ребёнка, но стоило мне возразить — и виноватой вдруг становилась я.
Андрей поднял ладонь.
— Хватит. Обе. Мы едим.
Инга тут же повернулась к нему. Глаза у неё покраснели, губы задрожали.
— Ты слышишь? Я же говорила, что не хочу никому мешать. А теперь меня здесь ненавидят. Как мне после такого оставаться?
Фраза звучала жалобно, почти беспомощно. Но я уже начала понимать эту манеру. Она не собиралась уходить. Она хотела, чтобы я почувствовала себя жестокой.
Если бы я сказала ещё хоть слово, всё выглядело бы так, будто я выгоняю несчастную женщину с детьми. Мой тщательно приготовленный воскресный обед превратился в сцену, где мне уже назначили роль злодейки.
Сева испугался и потянул меня за блузку.
— Мам…
Этот тихий зов ударил по мне сильнее, чем все обвинения Инги. Я больше не хотела выяснять отношения при ребёнке. Я сняла его со стула.
— Пойдём, малыш.
Он послушно кивнул, но перед тем как выйти, оглянулся на взрослых. В его глазах была тревога, которой там раньше не было.
Когда дверь комнаты закрылась, Инга сразу изменилась. Слёзы будто стали суше, голос — твёрже.
— Скажи честно, Марина. Ты хочешь, чтобы я и мои дети ушли?
Я посмотрела ей в глаза. Впервые не стала смягчать ответ.
— Да. Если ты спрашиваешь прямо — да. Пожить неделю из-за беды и остаться больше месяца без плана — это разные вещи. Так дальше продолжаться не может.
Андрей нахмурился.
— Марина.
Я повернулась к нему.
— Что? Где я сейчас не права?
Он сжал губы.
— Она в трудном положении.
— Я никогда не говорила, что не хочу помочь. Но помощь не означает, что наша жизнь должна перевернуться вверх дном. Ты видел, во что превратился дом.
Инга презрительно фыркнула…
