Андрей всё видел. Он не был слепым. Просто каждый раз, когда я пыталась заговорить серьёзно, он вздыхал так, будто я снова усложняю жизнь.
— Марина, ну пожалуйста, спокойнее. Она моя сестра. У неё сейчас тяжёлый период. Мы семья, мы должны помогать друг другу.
Поначалу эти слова ещё могли звучать разумно. Но постепенно «мы семья» превратилось в удобное оправдание для всего. Для беспорядка, для чужой наглости, для моего молчания, для того, что мой дом перестал быть моим.
А я разве не семья? Сева разве не семья? Почему всякий раз, когда кому-то нужно было уступить, терпеть, платить, подстраиваться и молчать, этим человеком оказывалась именно я?
Первая настоящая тревога пришла в выходные. Я разбирала шкаф Севы и заметила, что его ящик с игрушками почти наполовину пуст. Сначала подумала, что он сам всё разнёс по квартире. Но потом заглянула в комнату Инги и увидела там несколько наборов конструктора, любимую пожарную машину сына и даже мягкого медведя, с которым он спал почти каждую ночь.
Я позвала Севу.
— Родной, почему твои игрушки у Марка?
Он стоял передо мной, опустив голову, и теребил край футболки.
— Марк взял. Тётя Инга сказала, что надо делиться. Старшие должны уступать младшим.
Я замолчала. Моему сыну было всего пять лет. Возраст, когда ребёнок только учится понимать, где доброта, а где нарушение его границ. Его нужно учить делиться, да. Но не учить тому, что любой более настойчивый человек может забрать твоё, а ты обязан молчать, потому что взрослый так сказал.
Я присела перед ним и обняла. Он прижался ко мне, и я почувствовала, как напряжено его маленькое тело. В этот момент у меня внутри что-то болезненно сжалось. Я вдруг ясно поняла: моё терпение уже перестало быть добродетелью. Оно начало вредить моему ребёнку.
В тот вечер, когда Инга вывела детей во двор, я закрыла дверь спальни и сказала Андрею:
— Нам нужно поговорить. Серьёзно.
Он сразу устало потёр лицо.
— Опять?
— Да, опять. Твоя сестра живёт у нас почти месяц. Нужно, чтобы ты поговорил с ней и помог ей составить план. Так дальше продолжаться не может.
Он сел на край кровати и посмотрел на меня так, будто я просила невозможного.
— Марин, ну неужели нельзя ещё немного потерпеть? Она сказала, что сейчас не может снять жильё. У неё нет денег.
Я почувствовала, как во мне поднимается холодная обида.
— Если у неё нет денег, мы можем помочь ей найти выход. Но это не значит, что она может жить здесь сколько захочет. Я чувствую себя чужой в собственном доме.
Андрей промолчал. И это молчание оказалось почти хуже спора. Он не сказал: «Я понимаю». Не сказал: «Ты права». Не сказал даже: «Давай подумаем». Он просто молчал, будто ждал, когда я устану говорить и снова уступлю.
За окном загорались вечерние огни, где-то вдалеке шумела дорога, а я стояла в нашей спальне и впервые за долгое время чувствовала не дом, а ловушку.
Следующие дни я стала измерять не календарём, а уровнем своей усталости. Утром — ссора детей из-за ванной. Днём — сообщения с работы, в которых я между отчётами думала, что дома опять хаос. Вечером — липкий пол, крошки, раковина, полная посуды, и Инга с лицом человека, который слишком несчастен, чтобы от него можно было что-то требовать.
Однажды я вернулась из магазина с тяжёлыми пакетами. Едва переступила порог, как Инга крикнула с кухни:
— Марина, завтра купи овсянку и молоко. Марк ночью просит есть.
Я остановилась в коридоре. Даже обувь снять не успела. Она сказала это так естественно, будто я была обязана не только содержать свой дом, но и заранее угадывать потребности её детей.
Я поставила пакеты на стол…
