Квартира у нас была не маленькая. Мне казалось, что если немного потесниться, ничего страшного не произойдёт. Я освободила свой маленький кабинет, где обычно работала по вечерам и хранила документы. Убрала папки, перенесла ноутбук, достала чистое бельё, приготовила дополнительные полотенца. Даже решила в первые дни готовить что-то более детское, чтобы Марк и Лиза легче освоились.
В первый вечер Инга подошла ко мне на кухне, взяла за руку и снова расплакалась.
— Марина, если бы не ты… я правда не знаю, что бы со мной было.
Я улыбнулась, хотя уже чувствовала усталость.
— Не думай сейчас об этом. Сначала отдохните. Потом спокойно решите, как быть дальше.
Тогда я говорила искренне. Мне действительно было её жалко. Но жизнь умеет жестоко показывать разницу между добротой и тем, как другие люди начинают этой добротой пользоваться.
Неделя пролетела почти незаметно. Сначала я сама не поднимала тему отъезда: не хотела давить на человека, который и так переживал. Потом прошло десять дней. Потом две недели. Потом месяц. То, что начиналось как временная помощь, незаметно стало частью нашей повседневности, только вот никто не спросил, согласна ли я на это.
Инга больше не говорила о поиске жилья. Не спрашивала, чем может помочь по дому. Не интересовалась, удобно ли нам. Она как будто постепенно решила, что её присутствие здесь само собой разумеется.
Я возвращалась вечером с работы и видела одну и ту же картину: гостиная завалена игрушками, на обеденном столе грязные тарелки и кружки, диван покрыт детской одеждой, в ванной мокрые полотенца кучей на полу. Марк и Лиза носились по квартире с криками до позднего вечера. Сева, который раньше засыпал спокойно и рано, стал просыпаться среди ночи, приходил ко мне в спальню и шептал:
— Мам, мне страшно.
Мой кабинет исчез. Документы и ноутбук приходилось складывать то на столе, то на тумбе, то на подоконнике. В квартире, где раньше было тихо, чисто и спокойно, теперь постоянно кто-то кричал, что-то падало, кто-то спорил, кто-то ел, не убрав за собой. Дом, который я годами берегла как место отдыха, всё больше напоминал шумный временный приют, где у хозяйки нет права голоса.
Сначала я пыталась быть терпеливой. Повторяла себе, что Инге трудно, что дети не виноваты, что развод — это больно. Но с каждым днём становилось заметнее: её благодарность закончилась очень быстро, а чувство меры так и не появилось.
По утрам Инга вставала поздно. Я уже успевала собрать Севу, приготовить ему завтрак, проверить рабочие письма, а заодно поставить еду на всех остальных. Счета за воду и электричество выросли. Продукты в холодильнике исчезали так быстро, будто их сметал невидимый вихрь. Но Инга ни разу не сказала: «Марина, давай я добавлю на расходы» или хотя бы «Чем помочь?»
Однажды я купила специальное детское молоко для Севы. Он плохо пил обычное, и я всегда следила, чтобы дома был запас именно того, что ему подходило. Вечером вернулась и увидела упаковку на столе почти наполовину пустой.
— Это Марк с Лизой пили, — спокойно сказала Инга, заметив мой взгляд. — Увидели и попросили. В чём проблема?
Я хотела ответить сразу, но слова застряли в горле. Для неё это было просто молоко. Для меня — часть расписанного бюджета, забота о ребёнке, очередная маленькая вещь, которую взяли без спроса, а потом ещё удивились, почему я смотрю не так.
«В чём проблема?» — эта фраза стала звучать у меня в голове всё чаще. В чём проблема, если заняли комнату? В чём проблема, если дети шумят? В чём проблема, если съели чужое? В чём проблема, если я устала в собственном доме?
