С романтикой и личной жизнью всё обстояло гораздо сложнее и запутаннее. Первые полтора года после развода Таня вообще никого из мужчин не подпускала к себе даже на пушечный выстрел. Она была вежлива, приветлива, отвечала дежурной, вежливой улыбкой на попытки коллег или знакомых пригласить её выпить кофе после работы или сходить в кино, но дальше этой холодной улыбки дело никогда не шло. Вокруг неё словно стоял невидимый, но прочный стеклянный купол. Потом, когда боль немного утихла, у неё случился короткий, совершенно ни к чему не обязывающий служебный роман с коллегой из смежного отдела. Это был добрый, интеллигентный, очень спокойный мужчина лет сорока, недавно переживший развод. Их отношения продлились ровно четыре месяца. Они вместе ужинали, ходили в театры, проводили спокойные выходные. Расстались они так же тихо и интеллигентно, абсолютно без драм и выяснений отношений: просто в какой-то момент, за откровенным разговором на кухне, они оба поняли, что находятся на разных этапах жизненного пути и хотят совершенно разного. Он, обжегшись в прошлом, отчаянно хотел создать новую классическую семью, завести детей и осесть прямо сейчас. А Таня, прислушавшись к себе, с ужасом и облегчением поняла, что она пока совершенно, категорически не готова даже думать о том, чтобы снова делить с кем-то быт 24/7 и подстраиваться под чужие привычки. Ей было слишком хорошо в её выстраданном одиночестве.
А потом, ещё через год, в её жизни появился фотограф-фрилансер из их бегового клуба. Он был немного младше её, вечно взъерошенный, с камерой наперевес. С ним у них вообще не было классических свиданий, они просто очень много и долго разговаривали. Они могли бежать рядом десять километров и обсуждать новинки литературы, спорить о философии, рассказывать друг другу о пройденных горных маршрутах и о том, каким волшебным и тихим выглядит спящий город в четыре утра, если смотреть на него с крыши. Ничего по-настоящему серьёзного, никаких признаний в любви или совместных планов между ними так и не случилось, он вскоре переехал работать в другой город. Но именно благодаря ему Тане вдруг стало кристально ясно, что её сердце не превратилось в камень. Она поняла, что всё ещё, как девчонка, способна чувствовать то самое лёгкое, щекочущее волнение в груди, когда интересный мужчина смотрит на неё чуть дольше, чем требуют правила приличия, когда случайно касается её руки, передавая бутылку с водой. Это маленькое открытие того, что она всё ещё живая и способна чувствовать притяжение, несказанно её удивило и глубоко обрадовало.
Сейчас, спустя долгие, насыщенные событиями четыре года после того вечера в загородном доме, Тане исполнилось тридцать семь.
Она по-прежнему живёт одна (ну, не считая Барона, разумеется, который за эти годы стал только спокойнее и мудрее). Помыкавшись по съёмным углам, она решилась и купила собственную квартиру в ипотеку. Это не огромные хоромы, а небольшая, но очень светлая, грамотно спланированная двушка на высоком этаже с просторным открытым балконом. Из её панорамных окон открывается потрясающий вид на верхушки деревьев старого парка, где она бегает по утрам. Каждые выходные, если нет срочных дел, она сажает радостно скулящего Барона на заднее сиденье своего старенького, но надёжного подержанного универсала, который она купила специально для поездок с собакой, и уезжает за город. Они ездят то в глухой лес за грибами, то на дальние, безлюдные берега озер. Иногда, когда выпадают теплые дни, она берёт с собой Лену и её подросшую дочку — они расстилают пледы, устраивают шумные пикники на траве, жарят сосиски и овощи на решетке, играют в бадминтон и смеются до слёз, вспоминая старые школьные истории и нелепые наряды юности.
Таня больше никогда, ни разу за последние годы не задает себе тот самый разрушительный, ядовитый вопрос, который мучил её в первые месяцы: «А что, если бы я тогда в четверг не решила поехать убираться в этот чертов дом? Что, если бы я ничего не узнала? Жили бы мы счастливо?». Этот бессмысленный вопрос, лишенный всякой логики, незаметно для неё самой умер и растворился где-то в холодном утреннем тумане, между третьим и четвёртым километром её тяжелой утренней пробежки под проливным дождем года два назад.
Иногда, конечно, очень редко, когда находит меланхолия или она случайно слышит по радио ту самую песню, что играла в машине мужа, она всё-таки вспоминает тот весенний вечер и ту сцену в спальне. Но она вспоминает это не с острой, прошивающей насквозь болью, не с желанием отомстить — скорее со снисходительным удивлением исследователя. Как будто она уютно устроилась на диване и смотрит старый, немного наивный фильм с предсказуемым сюжетом, где главная героиня — это вроде бы она сама, но только гораздо моложе, глупее, невероятно зажатая в рамках своих представлений о правильной семье и очень, очень напуганная тем, что мир оказался не таким идеальным, как она себе придумала…
