Трубку он взял после третьего звонка. Сонный, встревоженный. «Марин, что случилось?» «Богдан, папа умер этой ночью. Тихо». Долгое молчание. «Я…» Он не договорил.
«Приезжай утром. Сейчас уже едет скорая. Будут оформлять. Утром, к девяти, если можешь». «Да, да, конечно. Марин, он… он мучился?» «Нет».
«Ты была рядом?» «Данил сейчас с ним». Снова молчание. Потом, и она не сразу поняла, что это такое.
Тихий, надломленный звук. Богдан плакал. Просто плакал в трубку, не стесняясь и не объясняя.
Марина молчала. Не утешала, не говорила «все хорошо», потому что нехорошо, и оба это знали. Просто держала трубку и ждала, пока он выровняется.
«Прости», — сказал он наконец. «Не надо извиняться. Я должен был чаще приезжать. С самого начала должен был». «Да», — сказала она. «Должен был».
Она не стала смягчать. Не потому, что хотела ударить, просто потому, что правда была именно такой. И он это знал.
И то, что она не стала притворяться, что все иначе, это тоже было по-своему честно. «В девять», — сказал он тихо. «Я буду».
Скорая приехала быстро. Врач, немолодая женщина с усталым лицом и очень точными, профессиональными движениями, осмотрела Михаила Степановича, заполнила документы, сказала то, что должна была сказать. Данил в это время сидел на кухне и пил чай, который Марина ему налила.
Он не смотрел в сторону коридора, просто держал кружку двумя руками и смотрел в окно, где уже начинало светать. Когда все оформили и уехали, Марина вернулась на кухню. «Ложись спать», — сказала она Данилу.
«Не хочу». «Я тоже не хочу. Но до утра еще несколько часов».
Он помолчал. Потом сказал: «Мам, можно я порисую немного?» «Конечно».
Он встал, взял со стола альбом, тот самый, последний, и пошел в гостиную. Марина осталась на кухне, налила себе чай, который не стала пить, смотрела в окно. За окном светало, осторожно, постепенно, как будто день тоже не был уверен, стоит ли торопиться.
Сначала просто посерело небо. Потом обозначились крыши. Потом тополя, и их листья, и провода между домами, и первая птица на проводе, которая сидела и молчала.
Марина думала о Михаиле Степановиче. Не о смерти. О нем.
О том, как он держал кружку двумя руками. О том, как читал Данилу стихи. О том, как сказал «Ты всегда была лучше, чем тебя ценили».
О том, что он попросил не отталкивать Богдана совсем. О том, что он успел сказать сыну «люблю тебя». Она не плакала.
Не потому, что не было горя. Оно было. Тихое и тяжелое, как вода под льдом.
Просто горе сидело внутри и никуда не просилось наружу. Может быть, потом. Может быть, не сегодня.
Из гостиной не доносилось никаких звуков. Только иногда легкий шорох карандаша по бумаге. Данил рисовал.
Марина встала, подошла к двери гостиной, тихо заглянула. Сын сидел за своим столом, склонившись над альбомом. На странице, она видела через его плечо, был силуэт пожилого человека.
Он стоял у готового моста и смотрел вперед. Не назад теперь. Вперед.
А мост за ним уходил куда-то в глубину страницы, туда, где не было ни берегов, ни горизонта. Просто пространство. Марина тихо отошла.
Богдан приехал в девять, как обещал. Он выглядел плохо, не выспался, не побрился, под глазами тени. Марина открыла дверь и молча пропустила его.
Он прошёл по коридору, остановился у двери комнаты, постоял. Потом обернулся к Марине. «Его уже увезли?» «Да, рано утром».
Он кивнул. Зашел в комнату, которая теперь снова была просто комнатой. Постоял там.
Он вышел. Из гостиной появился тоже не спавший Данил, с карандашом за ухом, и посмотрел на отца. «Папа».
«Сынок». Богдан подошёл к нему и крепко, неловко обнял, как человек, который давно этого не делал и уже забыл как. «Прости, что меня так долго не было рядом».
Данил ответил не сразу. «Ты приехал в конце. Это тоже считается».
Богдан медленно выдохнул. Они стояли так секунд десять. Потом Данил чуть отстранился. «Я покажу тебе кое-что, если хочешь».
«Что?»
«Я ночью нарисовал деда».
Богдан посмотрел на сына и кивнул. «Покажи». Они прошли в гостиную…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
