Муж оставил Оксану с новорождённым без дома, но в роддоме ей позвонили по поводу завещания

Через четыре дня Кравченко позвонил Гончару: предложил встретиться на нейтральной территории — в конторе Игоря Даниловича. Дмитрий явился сам. Прежней улыбки не было, из голоса исчез бархат. Усевшись напротив Оксаны, он положил руки на подлокотники кресла и долго не произносил ни слова.

— Ладно. Излагайте ваши условия.

Оксана раскрыла блокнот: три дня назад она уже записала всё по пунктам, аккуратным почерком.

— Вы полностью отказываетесь от требования признать завещание недействительным. Суд прекращает дело, Татьяна Яковлевна Мельник получает квартиру и деньги. Больше вы к ней претензий не предъявляете. — Дмитрий кивнул, и Оксана продолжила: — Дальше — расторжение всех сделок с «Лесной линией». Фабрике возвращаются оборудование и договоры. Всё, что она переплатила за закупки за три месяца, возмещается до последней копейки. Расчёт есть у вашего юриста. — Кравченко посмотрел на бумагу, слегка побледнел; Дмитрий опять кивнул. — Когда я получу свидетельство о праве на наследство, вы выкупите мою долю. Оценщика, независимого, выбирает Степан Юрьевич. Вы на выбор не влияете. Сделку удостоверяем у нотариуса, деньги перечисляете в день подписания.

— Согласен.

— Ещё одно. — Оксана подняла глаза от записей. — Вы подпишете у нотариуса заявление: двадцать четыре года назад машину вели вы, не Марина Олеговна Савчук. Укажете все подробности, какие сохранились в памяти.

Дмитрий долго смотрел на неё.

— Для чего? Давность давно истекла, наказать меня уже нельзя.

— Вам это ничем не грозит, верно. Зато моей матери вернёт доброе имя.

Он отвернулся к окну, за которым белела заснеженная улица. Оксана вдруг увидела в его лице незнакомое прежде выражение. Не раскаяние — скорее усталость человека, который 24 года прятался за чужой спиной и лишь теперь понял, какую тяжесть вынесла прикрывавшая его женщина.

— Согласен, — повторил он тише.

— И сразу оговорю последнее, — сказала Оксана. — Заявление из полиции я забирать не буду. Торговаться здесь не о чем. Проверка продолжится независимо от нашего соглашения. Но вы добровольно вернёте имущество и возместите ущерб — это при любом исходе учтут и следствие, и суд. Спросите любого юриста.

Кравченко без слов кивнул Дмитрию. Тот на секунду сомкнул веки.

— Страшная вы женщина, Оксана Сергеевна.

— Слышала уже. Только тогда это звучало иначе.

На следующем заседании хватило 20 минут: отказ Дмитрия приняли, производство прекратили. Гончар отозвал встречный иск лишь после подписания «Лесной линией» соглашения о расторжении сделок и возвращения денег на фабричный счёт.

Свидетельство Оксане выдали в положенный срок. Затем три недели работал независимый оценщик. Названная им стоимость доли превышала первоначальные 3 млн Дмитрия в 31 раз.

К Елене Романовне они пришли подписывать договор купли-продажи. Дмитрий быстро расписался, избегая смотреть на Оксану, а перед уходом задержался в дверях.

— Отец вас верно оценил. Любил повторять, что понимает людей лучше меня. А я списывал это на старость.

Он ушёл.

Восстановить доброе имя Марины Олеговны удалось не так скоро. Гончар обратился к прокурору с заявлением: просил возобновить уголовное дело ввиду новых обстоятельств. К нему приложили нотариально удостоверенное признание Дмитрия и запись разговора на кухне Марины Олеговны. Там же были свидетельство Татьяны Яковлевны Мельник о светловолосом водителе — 24 года назад её слова в дело не внесли — и старый медицинский акт: в ту ночь Марина Олеговна была совершенно трезвой.

Прокурорская проверка заняла два с половиной месяца, после чего материалы направили в суд. В начале апреля пришло решение: приговор в отношении Савчук Марины Олеговны отменили, уголовное дело прекратили из-за её непричастности к преступлению и признали за ней право на реабилитацию.

Ещё через две недели почта принесла официальное извинение от имени государства за незаконное уголовное преследование. На бланке областной прокуратуры уместились несколько казённых фраз и подпись. Всего одна страница.

У кухонного окна Марина Олеговна долго читала письмо. Потом перегнула лист пополам, сложила ещё раз и спрятала в картонную папку с тесёмкой — к фотографиям дочери возле школьного забора и вырезке из районной газеты.

— Двадцать четыре года, — тихо произнесла она. — И одна страница.

— Мало этого, мам.