Муж оставил Оксану с новорождённым без дома, но в роддоме ей позвонили по поводу завещания

Судья перевела взгляд на Елену Романовну. Та спокойно кивнула со своего места третьего лица, и секретарь включила настенный экран.

Геннадий Петрович сидел за нотариальным столом. Высокий, худой старик с белыми волосами и большими тяжёлыми руками рабочего человека. После инсульта левая половина лица едва заметно опустилась, однако взгляд оставался цепким и ясным. Слова он немного растягивал, произнося медленно и отчётливо.

— Я, Зайцев Геннадий Петрович, составляю это завещание в здравом уме и твёрдой памяти. Вчерашнее заключение психиатра это подтверждает. Я знаю: сын будет оспаривать моё решение, скажет, что я выжил из ума. Потому и прошу всех, кто увидит эту запись, услышать меня. Оксане Сергеевне Савчук я оставляю сорок процентов фабрики не по прихоти. Это долг. Двадцать четыре года назад её мать по моей просьбе взяла на себя вину моего сына. Я заплатил за это деньгами, а она расплатилась годами своей жизни. Вернуть ей эти годы я не могу. Но могу отдать дочери то, что ей должен. Мой сын знает, о чём я говорю. Дмитрий, если ты смотришь эту запись: я тебя люблю. Но хватит.

Экран потемнел. В тишине зала был слышен чей-то тяжёлый выдох с задних рядов. Не поворачиваясь, Оксана краем глаза видела Дмитрия: он застыл, вцепившись в стол. От улыбки не осталось следа.

— Просим приобщить дополнительные доказательства и допросить свидетеля Бондаря Виктора Павловича, — поднялся Гончар.

Кравченко вскочил:

— Возражаю! Это не относится к спору о дееспособности наследодателя.

— Зато относится к принятому для совместного рассмотрения встречному иску о недостойном наследнике, — спокойно ответил Гончар. — И к вопросу о давлении на наследодателя. Раз истец ссылается на давление, суду необходимо выяснить, кто его оказывал и зачем.

Судья помолчала, обдумывая доводы.

— Удовлетворяется. Пригласите свидетеля.

Виктор вошёл бледный, в помятом костюме, но гладко выбритый. Подписав предупреждение об ответственности за ложные показания, он занял место за трибуной. В сторону Дмитрия не посмотрел ни разу.

У трибуны Виктор говорил с паузами, временами сбивался, но не утаивал главного. Год назад его позвали на фабрику и предложили зарплату вдвое выше обычной для такой работы. Потом Дмитрий объяснил, что Оксана должна отказаться от наследства: доля ей якобы не положена, а понадобится лишь немного её подтолкнуть. Виктор рассказал и о сообщении, которое директор продиктовал ему для жены, и о «Лесной линии», записанной на Светлану Андреевну. Рассказал, что подписывал договоры, не читая: Дмитрий называл их внутренними формальностями и велел ставить подпись.

— Кто определил цену оборудования, продаваемого «Лесной линии»? — спросила Шульга.

— Дмитрий Геннадьевич. Цифры давал он, я оформлял документы.

— Кто на деле руководит этой компанией?

— Дмитрий Геннадьевич. Дубровский — его водитель. В офисе фирмы он ни разу не был. У неё вообще офиса нет.

Кравченко ловил свидетеля на датах, придирался к выражениям, особенно к слову «продиктовал». В подробностях Виктор путался, но от главного не отступил.

Затем Гончар попросил приобщить запись из кабинета Лисовского и копию уведомления о регистрации заявления о мошенничестве. Судья приняла оба доказательства. Кравченко потребовал времени на подготовку позиции и вновь настоял на посмертной экспертизе. Суд удовлетворил ходатайство об экспертизе и отложил заседание.

— Возражений нет, — сказала Оксана, когда спросили её мнение. — Мы в результате уверены.

В пустом гулком коридоре Дмитрий говорил по телефону возле окна. Он понизил голос, но слова всё равно были слышны:

— Нет, Юрий Никитович, нет, вы не так поняли. Это семейный спор, внутренний. На сделку он не повлияет… Погодите, дайте объяснить. В каком смысле приостанавливаете? Мы же подписали протокол намерений! Юрий Никитович…

Он опустил телефон, несколько секунд смотрел на экран, потом увидел Оксану. Она застёгивала пальто в трёх шагах от него.

— Покупателю стало известно о суде, — произнесла она без вопросительной интонации.

— Довольны? — спросил Дмитрий тихо и ровно, но скулы у него напряглись. — Три года я готовил эту сделку. Вы её уничтожили.

— Я считала, Дмитрий Геннадьевич. Уничтожать начали вы, когда стали выводить имущество фабрики, где сорок процентов вам не принадлежат. Ни один холдинг не купит производство, по которому идёт уголовная проверка. Вам это лучше моего известно.