Приехала на своей машине, старой, неприметной, но своей, с сумкой на заднем сиденье и картонной коробкой, в которой лежало новое удилище. Хорошее, не самое дорогое, но такое, которое, по словам продавца в рыболовном магазине, держит любую рыбу. Продавец долго рассказывал о преимуществах разных моделей, Катя слушала внимательно, выбирала тщательно и купила именно то, что казалось правильным.
Дорога в деревню была такой же разбитой, как осенью, только теперь ямы были полны талой водой и машину приходилось вести медленно. Она ехала без спешки, смотрела в окно на оживающий лес, березы уже стояли в легкой зеленоватой дымке первых листьев, ольха у воды расцветала сережками, и где-то в этом чередовании стволов и света было что-то, на что хотелось смотреть без слов. Деревня встретила ее тишиной и запахом прогревающейся земли.
Те же двенадцать жилых домов, та же колея от единственной дороги, та же яблоня у двора Галины Ивановны, теперь покрытая снежно-белыми цветами, которые чудом держались на ветру. Рыжик сидел на заборе и провожал ее машину взглядом с видом человека, которому все известно заранее. Василий был у реки.
Она нашла его там, где и ожидала, на пологом берегу, немного ниже по течению от того места, где он вытащил ее в ту ноябрьскую ночь. Сидел на складном стуле, держал удилище над водой, старое с примотанной изолентой рукоятью. Услышал шаги, обернулся, посмотрел.
— Приехала, — сказал он. — Приехала. — Она поставила коробку рядом с его стулом.
Он посмотрел на нее, потом на коробку. — Это что? — Удилище, новое, тебе. Он открыл коробку, не торопясь, аккуратно, с тем вниманием, с которым рыболовы относятся к снастям.
Взял удилище в руки, оценил вес, покачал. Помолчал. — Хорошее, — сказал он наконец.
Это была высокая оценка. — Мне так и сказали. — Она принесла из машины второй складной стул, купленный в хозяйственном магазине по дороге, недорогой, но устойчивый, и поставила рядом.
Он не прокомментировал, просто подвинулся чуть в сторону, давая место. Они сидели у реки. Река весной была другой, не той темной, стремительной, опасной рекой, которую Катя помнила по ноябрю.
Сейчас она была светлой, чуть мутноватой от таяния, с тихим ровным шумом у берега и блестками солнца на поверхности, которые двигались вместе с течением. Та же река, та самая. Василий закинул удилище.
Поплавок лег на воду, яркий, оранжевый, он сам его красил, по старой привычке. — Дело закончилось? — спросил он. — Да, приговор вступил в силу месяц назад.
— Двенадцать лет? — Двенадцать. Он кивнул, смотрел на поплавок. — Агентство вернули? — Вернули.
— Что дальше будешь делать? — Она подумала, не потому что не знала, а потому что впервые за долгое время слова приходили не из тревоги и не из необходимости, а из чего-то спокойного. — Пока не решила, — сказала она. — Может, оставлю агентство, может, сделаю что-нибудь другое.
Она сделала паузу. — Впервые за восемь лет у меня есть время подумать об этом без спешки. — Это хорошо, — сказал Василий.
— Спешка в таких делах ни к чему. — Поплавок качнулся. Легко, без клева, просто течение.
Он не дернул. Опытный рыбак знает разницу между рыбой и водой. — Василий Иванович, — сказала она.
— Угу. — Тогда, в ноябре, вы сказали: тех, кого топят, видно по тому, как они цепляются. Что такие возвращаются.
— Сказал. — Вы тогда верили, что у меня получится? — Он помолчал, долго, как всегда, когда думал по-настоящему, а не отвечал для вежливости. — Верил, что у тебя есть голова и характер, — сказал он наконец.
— А это важнее, чем обстоятельства. Обстоятельства меняются, голова и характер — нет. — Она смотрела на воду.
— Спасибо вам за все, не только за реку. За то, что не задавали лишних вопросов, за квартиру, за поездки, за то, что давали показания, хотя у вас не было никакой причины. — Причина была, — сказал он.
— Какая? — Он помолчал еще немного, поплавок снова качнулся, и на этот раз он слегка потянул удилище, проверяя, но нет — течение. — Ты цеплялась за ту корягу. — Он сказал это просто, без пафоса, как говорят об очевидных вещах.
— Я давно живу у реки, знаю, что это значит. — Солнце стояло уже высоко, теплое, настоящее весеннее, без той зимней бледности, которая светит, но не греет. На другом берегу в кустах ольхи пела какая-то птица.
Катя не знала, какая, не разбиралась в птицах, но звук был хороший, простой, настойчивый. «Та же река, — думала она, — та самая, что чуть не забрала меня в ноябре, с темной водой, быстрым течением и равнодушием природы, которой нет дела до чужих планов и чужих предательств». Теперь она сидела у нее на берегу в апрельском солнце, в своей одежде, со своим именем, с делом, которое закрыто так, как должно быть закрыто.
Это была та же река, и это был другой берег. — Клюет сегодня? — спросила она. — Пока нет, — сказал Василий, — но будет, рано еще, утро только.
Она кивнула, закрыла глаза на секунду, подставила лицо солнцу. Никуда не торопилась.
