Она была за стойкой, и когда он вошел, посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого знают гораздо дольше двенадцати дней. Он положил на стойку записную книжку. «Ее должна хранить семья», — сказал он.
Оксана взяла книжку в руки, подержала, провела пальцем по коленкоровой обложке. «Он, наверное, ее сам купил когда-то, — сказала она тихо. — Я помню, у него таких было несколько».
Она подняла глаза. «Вы сделали то, что хотели?» Богдан думал секунду. «Запустил то, что должно было быть запущено», — сказал он.
«Дальше должны работать другие, те, чья это работа». «А если не будут работать?» «Будут», — сказал он. «Теперь это им выгодно».
Она смотрела на него. «Это циничный ответ». «Это честный ответ», — сказал он.
Оксана кивнула, потом сказала то, что он не ожидал: «Дед рассказывал про вас. Немного. Говорил, что был один человек, которому он помог когда-то давно. Говорил: „Я не знаю, помнит ли он, но, если помнит, то придет, когда нужно будет“».
Голос у нее немного дрогнул, только чуть-чуть.
— Он был уверен в этом, — добавила Оксана. Богдан молчал. В библиотеке было тихо, горела лампа на стойке, и запах старой бумаги и мастики был таким же, как в первый раз.
Постоянным, нетронутым, как бывает в местах, которые меняются медленно и не спрашивают разрешения. «Скажите мне одну вещь, — сказала Оксана. — Вы считаете, что поступили правильно? Со всем этим?» Он думал.
По-настоящему думал, а не искал нужный ответ. «Правильно — это когда точно знаешь заранее, как должно быть, — сказал он наконец. — Я не знал. Я делал то, что умел, с тем, что было. Это не то же самое».
Оксана смотрела на него долго.
Потом кивнула. Не как знак согласия, а как знак того, что услышала. «До свидания», — сказала она.
«До свидания», — сказал он.
На кладбище он пришел за час до поезда. Могила деда была в дальней части, под старым ясенем, на кладбище, где хоронили жителей старой портовой части города.
Скромный камень, имя, даты. Не было никаких лишних слов. Дед не любил лишних слов.
Богдан постоял у камня. Положил руку на теплый гранит. В тени ясеня было прохладно, и воздух здесь пах травой и землей, не морем, хотя море было в трех кварталах.
Он не говорил вслух. Он думал о том, что 24 года назад старик вошел в темный подвал и сказал: «Оставьте мальчика». И ни разу за эти 24 года не попросил за это ничего.
Ни разу не напомнил. Ни разу не позвонил и не сказал: «Вот, помнишь, я тебя тогда». Просто жил своей жизнью в своем городе и иногда звонил коротко и говорил мало.
И носил в себе знание о том, что за ним следят, и что однажды это знание надо будет передать. И выбрал передать его именно ему. Богдан думал о том, оправдал ли он этот выбор.
Не тактически — это другой вопрос. А по-человечески? Правильный ли он человек для того, что сделал? Имел ли он право использовать страхи Барина и Романа, стравливать их, направлять события в городе, который ему был чужим? Имел ли право подвергать опасности Оксану, Остапа Григорьевича, Даню? Он не знал ответа. Честно, по-настоящему, не знал.
Знал только одно. Если бы он не приехал, дедовская книжка осталась бы лежать за подшивкой 1987 года, и рано или поздно кто-то нашел бы ее при ремонте или списании и выбросил, даже не открыв. И тогда восемь лет тихой, аккуратной, методичной работы старого человека превратились бы просто в стопку исписанной бумаги.
В ничто. Он убрал руку с камня, посмотрел на имя. «Я постараюсь», — сказал он тихо.
Вслух, хотя вокруг никого не было. Потом развернулся и пошел к выходу. Поезд стоял на перроне десять минут…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
