— спросил он.
Она посмотрела в окно еще раз. На парк. На голые ветви. На свое отражение в стекле — уже не такое бледное, как две недели назад.
— Поедем, — сказала Нина.
И в этом коротком слове было больше свободы, чем во всем ее прошлом году.
В субботу утром Глеб приехал к подъезду на старом внедорожнике. Веста сидела на заднем сиденье и, увидев Нину, радостно застучала хвостом. Нина открыла дверь, и собака сразу потянулась к ней носом, будто они расстались не на две недели, а на целую жизнь.
— Узнала, — сказал Глеб.
— Или проверяет, та ли я.
— Она редко ошибается.
Дорога к лесу была другой теперь.
Нина сидела рядом с Глебом и смотрела на трассу без того прежнего оцепенения. Тогда, в день бегства, она считала столбы, потому что страху нужно было за что-то держаться. Сейчас столбы мелькали сами по себе, а она не считала их.
На повороте к лесной дороге сердце все же дернулось.
Глеб заметил, но ничего не сказал. Только чуть сбавил скорость.
— Можно не ехать, — произнес он спустя несколько секунд. — Развернемся.
Нина посмотрела вперед. Между деревьями уходила колея. Та самая, или похожая — теперь уже неважно. Лес стоял неподвижно, темный, плотный.
Она вдохнула.
— Нет. Поедем.
Машина свернула с дороги и пошла между деревьями. Веста на заднем сиденье насторожилась, потом привычно улеглась. Глеб вел спокойно. Нина смотрела в окно и чувствовала, как внутри поднимается старый холод, но теперь он не захватывал ее целиком.
Это был просто страх.
А не вся она.
Домик появился так же неожиданно, как в первый раз: поляна, бревенчатые стены, поленница, крыльцо в две ступени.
Только теперь Нина вышла из машины сама.
Не босая. Не в чужой куртке. Не с дрожащими руками.
Она стояла на краю поляны и смотрела на дом, который когда-то стал для нее первым безопасным местом после ужаса.
Глеб открыл дверь.
— Проходите.
Внутри пахло деревом, печью и сухими травами. Все было почти как тогда: стол, два стула, узкая кровать, полка с крупами и консервами. Только теперь Нина не чувствовала себя здесь потерянной.
Веста пробежала к своему месту у порога и улеглась, шумно вздохнув.
Глеб занялся печью. Нина сняла пальто, повесила его на спинку стула и подошла к окну. За стеклом был лес. Тот же лес.
Она положила ладонь на подоконник.
— Знаете, — сказала она, не оборачиваясь, — я думала, что никогда не захочу сюда вернуться.
— И зря согласились?
— Нет.
Она повернулась к нему.
— Нужно было увидеть это место не только как конец чего-то страшного. Но и как начало.
Глеб подбросил полено в печь.
— Тогда хорошо, что приехали.
Нина улыбнулась.
— Да. Хорошо.
Они пили чай из эмалированных кружек, ели простую горячую кашу, а Веста время от времени поднимала голову, проверяя, не собирается ли кто-нибудь поделиться с ней чем-то со стола.
Вечером за окном быстро стемнело. Лес стал черным, но уже не казался Нине ловушкой. Он был просто лесом — холодным, живым, молчаливым.
Она сидела у стола, слушала треск печи и думала, что свобода не приходит как громкий праздник. Она приходит иначе. Сначала — как сон без ожидания удара. Потом — как ключи от двери, которую открываешь сама. Потом — как смех в телефонной трубке. Потом — как возможность вернуться в место страха и не разрушиться.
Глеб сидел напротив.
— О чем думаете? — спросил он.
— О том, что я больше не считаю столбы.
Он понял не сразу, но переспрашивать не стал. Просто кивнул.
Нина посмотрела на него, потом на Весту, потом на огонь в печи.
И впервые за много лет ей не хотелось знать, что будет дальше немедленно.
Достаточно было того, что дальше вообще есть.
