Голос был другой. Не тот уверенный, ровный голос, которым он говорил ей про командировку. Этот голос был тусклый, просевший, как половица в старом доме. И в нем было что-то, чего Рая раньше не слышала: не страх, не злость, а растерянность. Настоящая, детская растерянность человека, который не знает, что делать дальше.
Рая подошла к двери, но не открыла. Прислонилась щекой к холодному дерматину и сказала: «На двери конверт. Возьми и прочитай».
Она слышала, как он замолчал. Как зашуршала бумага. Как тихо стало на лестничной площадке — ни звука, ни дыхания, ничего.
В конверте лежали копии билетов, которые она сфотографировала на телефон и распечатала в копировальном центре на углу. Распечатка брони гостиницы. Заявление на развод, скачанное и заполненное. И записка, написанная от руки на листе из блокнота синей шариковой ручкой, тем почерком, который он знал тридцать лет:
«Рябина от лжи не спасла. Но глаза мне открыла».
По ту сторону двери стало тихо. Очень тихо. Потом Рая услышала, как что-то стукнуло о стену — может, он прислонился к ней спиной, может, ударил кулаком, она не поняла. Потом зазвонил его телефон, он не ответил. Потом снова шаги, но уже вниз — медленные, волочащие, как у человека, у которого разом кончились все силы. Хлопнула подъездная дверь.
Рая стояла по ту сторону и молчала. Не плакала. Не торжествовала. Просто стояла, положив ладонь на новый замок, и слушала тишину, которая наполняла квартиру — густая, плотная, но почему-то не тяжелая, а легкая, как воздух после грозы.
Игорь не сдался сразу. Первую неделю после того вечера у двери он звонил каждый день: утром, днем, вечером. Иногда по два-три раза подряд, как будто количество звонков могло что-то изменить. Сообщения приходили одно за другим, длинные, сбивчивые, полные оправданий.
Он писал, что Ольга ничего для него не значила, что это был какой-то морок, наваждение, что он сам не понимает, как дошел до этого. Писал, что тридцать лет — это не шутка, что нельзя вот так взять и перечеркнуть всё из-за одной ошибки.
Рая читала каждое сообщение, от первого до последнего слова, но не отвечала. Не потому что мстила. Просто каждое его слово было именно тем, что она ожидала услышать — ни больше, ни меньше, ни одного слова, которое могло бы ее удивить.
Через неделю он пришел к Валентине. Рая узнала об этом вечером, когда подруга позвонила в дверь с выражением лица, в котором смешались возмущение и азарт.
«Приходил твой», — сказала Валентина, усаживаясь на табуретку и принимая чашку чая как должное. «Стоял на пороге, мялся, глаза красные. Просил, чтобы я с тобой поговорила. Чтоб ты хотя бы выслушала».
«И что ты сказала?»
«Сказала, чтобы шел домой. То есть туда, где у него теперь дом. А у тебя, говорю, дом здесь, и замки она поменяла не для красоты. Он постоял, покивал, потом спрашивает: «А она хоть как? Ест нормально?» Представляешь? Ест нормально. Как будто ты болеешь, а не он натворил дел».
Рая улыбнулась, но улыбка получилась короткая и невеселая.
«А потом он еще через знакомых пытался выйти», — продолжала Валентина, отламывая сушку. «Коля из сорок пятой квартиры рассказывал, Игорь ему на работе звонил, просил передать, что готов на любые условия. Коля, конечно, ничего передавать не стал, только головой покрутил и сказал: «Ну ты, Игорь, и влип»»…
