— Не оставляй меня одного эти первые недели. Знаешь, я ведь не так быстро приду в себя. Это вот… — Он неопределённо махнул рукой в сторону головы. — Это ещё долго будет вытряхиваться.
— Не оставлю, — твёрдо сказала Оля.
Она оформила на работе двухнедельный отпуск без сохранения. Её начальник, Геннадий Константинович, был в курсе всей истории. Она кратко рассказала ему по телефону из больницы. Он не стал спорить, только сказал:
— Ольга Сергеевна, берите столько, сколько нужно. Если что, я и без оплаты согласен ждать. Хороший бухгалтер на дороге не валяется.
Эти две недели они провели вчетвером. Оля, Андрей, Машенька и Капитолина Феоктистовна, которая тоже приехала погостить, потому что Андрей очень настойчиво её об этом попросил. Ходили по утрам в маленький парк рядом с домом. Сначала недалеко, медленно, потому что Андрей быстро уставал, потом всё дольше. Машенька прыгала вокруг них, рассказывала про садик, про подружек, про новую игру в магазин.
Капитолина Феоктистовна готовила еду. Простую, домашнюю, ту самую, что Оля помнила из своего собственного детства у бабушки в деревне. Домашний суп, отварной картофель, варёные яйца с зелёным луком. Андрей ел медленно, с удовольствием, и сначала Оля заметила, что он стал благодарить за каждое блюдо. Это раньше за ним не водилось. Теперь — за каждое. Потом он начал понемногу возвращаться к обычной жизни. К концу второй недели уже сам ездил в магазин, помогал по дому, играл с Машенькой в лошадку, катал её на спине по ковру. Шрам над бровью затягивался, синяки сошли. Только в моменты, когда он задумывался, у него на лице появлялось то новое, серьёзное выражение, которого раньше Оля у него не видела.
Однажды вечером, когда Машенька уже спала, Андрей подошёл, сел рядом с Олей на диван и сказал:
— Оль, я хочу тебе кое-что подарить.
— Подарить?
Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Оля посмотрела на него с удивлением. У них не было повода. Ни годовщина, ни день рождения, ничего такого. Андрей открыл коробочку. Внутри лежало кольцо. Простое, тонкое, с маленьким камешком в форме капельки.
— Это… — Он немного смущённо улыбнулся. — Это знак того, что я выбираю тебя ещё раз. Что я сделал бы это снова, если бы можно было вернуться. И что ты — самое главное в моей жизни. Самое-самое главное. Я раньше как-то не очень умел это говорить вслух.
Оля молча надела кольцо и долго смотрела на него. И поняла, что вот сейчас, в эту самую секунду, что-то в её жизни замкнулось. Какая-то давняя, маленькая трещинка, о которой она и сама не знала, наконец перестала ныть. Она была окончательно выбрана. И окончательно выбрала. И всё это было хорошо.
Прошло три месяца. Дело «Альфа-Резерва» разрослось так, что им занималось уже главное управление. Брагин и его жена Эльвира оба находились под арестом. Глазков и Куприянова дали показания и пошли на сделку со следствием. Бывший заместитель прокурора Симбирский и бывший замначальника управления Карасёв тоже сидели. Для них дело шло отдельно, как для государственных служащих, и им светили внушительные сроки.
Имущество, выведенное через подставные фирмы, постепенно возвращалось на счета компании. Вкладчики, те самые пенсионеры, на чьи деньги покушались, постепенно получали свои сбережения обратно. Не все, но большую часть.
Андрей выступал в суде свидетелем, главным свидетелем обвинения. Первое заседание, на котором он давал показания, выдалось тяжёлым. Брагин в наручниках, в сером свитере, выглядел уже совсем не тем самоуверенным Эдиком, которого Андрей знал по работе. Лицо у него осунулось. Под глазами залегли тени. Когда Андрея вызвали к трибуне, Брагин на секунду поймал его взгляд. И в этом взгляде была не злоба, а какое-то усталое, серое разочарование человека, который проиграл всё и сам не понимает, как это получилось.
Андрей рассказывал спокойно, не сбивался, не повышал голоса. Адвокаты Брагина пытались его подловить, задавали каверзные вопросы. Он отвечал коротко, по существу. Когда его спросили: «А правда ли, что вы сами имели возможность участвовать в этой схеме и получать долю?», он ответил:
— Правда. Один раз мне это предлагали. Я отказался. Потому что я знаю, на чьи деньги мы строим эту схему. И мне это всегда было противно.
В зале было тихо. И судья, женщина лет пятидесяти с очень внимательным лицом, посмотрела на него с особым вниманием. В перерыве после первого же заседания к Андрею подошла пожилая женщина лет семидесяти в скромном пальто. Подошла и просто молча взяла его за руки.
— Сынок, я вкладывала туда всё, что копила тридцать лет на старость. Спасибо тебе. Спасибо, что не прошёл мимо.
Андрей ничего не сказал, только кивнул. И Оля, стоявшая рядом, почувствовала, как у неё сжимается горло.
Таких женщин и мужчин, пожилых, скромных, простых, в коридоре суда стояло немало. Они приходили на заседания специально. Не чтобы что-то получить, а чтобы посмотреть на тех, кто посмел их обворовать. И на тех, кто эту обворованность остановил. Многие из них подходили к Андрею, к Оле, к Сергею Петровичу, жали руки, говорили: «Спасибо. Дай вам Бог здоровья». Оля плакала каждый раз. И каждый раз по дороге домой думала: ради этого всё было. Ради этих простых людей с их простыми «спасибо» было всё.
Через четыре месяца после ареста Брагину и его соучастникам были вынесены приговоры. Брагин — двенадцать лет колонии общего режима с конфискацией имущества. Его жена — восемь лет. Глазков за сделку — семь. Куприянова — пять. Симбирскому как государственному служащему дали тринадцать лет. Карасёву — пятнадцать. У него к делу о пособничестве добавились ещё несколько эпизодов, всплывших в ходе расследования.
После оглашения приговора жена Брагина в зале суда зарыдала, упала на колени. Брагин стоял, сжав зубы, смотрел перед собой. Когда его уводили мимо первых рядов, где сидели вкладчики, кто-то из старичков негромко сказал в спину:
— Эх, Эдуард Максимович, что ж ты так со стариками-то?
