Две тысячи сто девяносто дней истекли морозным февральским утром. Подъем в бараке прошел без надрывного воя сирены. Анна молча скатала свой тонкий полосатый матрас в плотный, тугой рулон. Соседки по нижним ярусам не проронили ни слова, лишь проводили ее долгими, тяжелыми взглядами. В этих кирпичных стенах не принято было прощаться вслух или желать удачи уходящим.
Коридоры административного корпуса встретили ее непривычной тишиной. Канцелярия пахла плавленым сургучом, растворимым кофе и застарелой бумажной пылью. Капитан внутренней службы скучающе перелистывал пухлую картонную папку с ее личным делом. Он с силой опустил деревянную оснастку на справку об освобождении. Жирный фиолетовый оттиск гербовой печати поставил финальную точку в длинном государственном документе.
Анна сухо расписалась в толстом журнале учета. Шариковая ручка непривычно скользила по гладким листам. За годы изнурительной работы на лесобирже кожа на ее ладонях превратилась в сплошной панцирь из жестких, загрубевших мозолей. Капитан отсчитал несколько тонких бумажных купюр — казенные подъемные на дорогу до места прописки. Деньги легли на поцарапанный стол с сухим, бумажным шелестом.
В соседней тесной комнате ей выдали прозрачный пластиковый пакет с гражданскими вещами. Старая куртка, темные джинсы, потертые армейские ботинки. Вещи резко пахли нафталином и сырым бетонным подвалом. Анна переоделась за узкой фанерной ширмой. Ткань джинсов казалась неестественно мягкой, почти невесомой после стоящей колом лагерной робы. Куртка сидела на исхудавших плечах свободно, образуя глубокие складки.
В пакете не оказалось старого титанового карабина. Майор Кравчук ушел на повышение три года назад, навсегда забрав содержимое своего стола с собой в областное управление. Анна просто скомкала пустой пластиковый пакет и выбросила его в железную урну у крашеной двери. Привычка к физическим якорям осталась в прошлом. Теперь единственным негнущимся стержнем была она сама.
Тяжелые металлические ворота шлюза громко лязгнули, неохотно разъезжаясь по ржавым рельсам. В лицо немедленно ударил резкий порыв морозного ветра. Воздух здесь был совершенно другим — без привычной примеси угольной гари, жженой резины и кислого запаха немытых тел. За периметром лежал лишь укатанный шинами грязный снег и узкая полоса разбитого асфальта…
