Ирина годами помогала матери и сестре, но на юбилее мать потребовала с неё плату за детство

Я долго смотрела на лист, перечитывала: «Оплачено давно тобой». Молчала. Потом открыла ворота.

— Заходи, мама. У нас тётя Оля пироги с капустой напекла. Чай остывает.

При имени тёти Оли мама вздрогнула. Пятнадцать лет она не разрешала ей переступить свой порог. Теперь сама стояла перед домом, где тётя Оля жила со мной. Всё же вошла — медленно, с неуверенностью, будто ждала, что я передумаю.

На кухне мы сели втроём. Пили чай, ели пироги, разговор почти не шёл. Но прежнего страха в этом молчании уже не было. Мы молчали как люди, у которых больше не осталось сил воевать.

До сих пор не могу сказать, что простила маму. Наверное, до конца — нет. Мне кажется, такую обиду до конца и не отпускают.

Теперь она иногда приезжает по воскресеньям. Привозит варенье, вместе с тётей Олей возится в огороде. У меня спрашивает о работе, об учёбе, о машинах. Как-то попросила прокатить её на папином Volvo. Я согласилась.

Всю поездку мама смотрела на дорогу и плакала. Сидела справа от меня — там, где когда-то ездила я.

В феврале, на годовщину папиной гибели, мы с Анатолием Ивановичем отправились к месту аварии. Прежде я ни разу там не останавливалась. Ездила мимо по встречной стороне, отворачивалась и не могла заставить себя приехать.

Рядом с кюветом, у самой обочины, стоял небольшой железный крест. Ржавый, покосившийся. На выцветшей табличке ещё читалось: «Водителю Леониду, спасибо от живого». Анатолий Иванович поставил его своими руками через месяц после аварии. С тех пор каждый февраль возвращался: поправить, повесить свежий венок. Он не знал папиной фамилии, не знал и о дочери, которая каждый месяц проезжала совсем рядом.

На ледяном ветру я стояла перед крестом и плакала. Анатолий Иванович снял шапку и молча оставался возле меня. По дороге шли фуры; некоторые подавали протяжные гудки. Мимо такого креста дальнобойщик не проезжает без сигнала. Таков закон трассы.

Мы покрасили крест и поставили другую табличку. Теперь на ней написано: «Леонид Григорьевич Кравец. Водитель. Отец. Погиб, спасая жизнь. Трасса помнит». А внизу, маленькими буквами: «Папа плюс Иринка».

Весной Руслан появился у нас в офисе. Без белого пиджака, похудевший, помятый. Топтался возле двери, не решаясь зайти. Секретарша сообщила:

— Там мужчина насчёт работы. Говорит, ваш бывший родственник.

Я вышла. Руслан посмотрел на меня, потом на офис, на снимки наших фур, развешанные по стенам. Заговорил, уставившись в пол:

— Ирин, устрой меня хоть кем-нибудь. Грузчиком хотя бы. Меня нигде не берут, мать больше денег не даёт. Ленка ушла. Жрать нечего.

Я долго смотрела на него. Этот человек на мамином юбилее объявил всем, что я получилась бракованной.

— Возьму грузчиком. Сначала испытательный срок. Уволю сразу, стоит хоть раз напиться или опоздать. Мне тут не до сантиментов.

Последние слова я когда-то сама услышала от Тесли, когда он принимал меня на работу.

Руслан и сейчас работает на моём складе грузчиком. Не пьёт, приходит вовремя. Половину заработка отдаёт Елене на сына. Из оставшейся половины ежемесячно переводит матери десять тысяч — возвращает те семьсот тысяч, которые она заплатила за него мне.

Однажды Антонина Дмитриевна позвонила и сказала, что впервые может гордиться сыном. Немножко.

Свой «Счёт за взрослую жизнь» я вставила в рамку. Он висит в кабинете рядом с папиной фотографией. Держу его там не ради старой обиды — мне важно помнить, что я смогла сказать «хватит» и закончить эти расчёты.

Папа говорил: «Дорога любит учёт. Кто не записывает, тот потом не знает, куда делась его жизнь». Теперь я знаю, на что ушла моя жизнь. И дальнейшее её направление мне известно.