Его я тоже доставил в тот заброшенный дом. Роман к тому времени уже пришел в себя и дергался на полу, издавая невнятные звуки. Я не стал с ним разговаривать. Разговоры были впереди.
Перед уходом я позвонил Сергею.
— Пора, — сказал я.
Он не уточнил, что именно пора. Просто ответил:
— Сделаю.
Это означало, что он едет за Ларисой.
Позже он рассказал мне, что нашел ее в почти бессознательном состоянии. Она дрожала, путалась в словах, звала не меня, а Романа. Это не удивило врача, к которому Сергей отвез ее потом. Когда человека долго ломают зависимостью, страхом и унижением, он иногда начинает цепляться за своего мучителя, как за единственную понятную точку в аду.
Сергей отвез ее в безопасное место, накормил, дал поспать, а потом оформил в клинику. Все деньги, которые у меня были, ушли туда. Мне они больше не были нужны.
Оставался Денис.
С ним все оказалось сложнее не из-за силы. Денис был худым, нервным, почти болезненным. Он постоянно оглядывался, говорил сбивчиво, избегал прямого взгляда. Но именно он, в отличие от Романа и Артема, понимал весь ужас того, что они сделали.
Роман жил так, будто чужие жизни не имеют веса. Артем считал себя исполнителем, человеком дела, которому не положено задавать лишние вопросы. А Денис знал. Знал с первой минуты.
В ту ночь, когда погиб человек, он сидел рядом с Романом в машине. Он был трезв. Он видел удар, видел тело на дороге, слышал, как Роман запретил вызывать помощь и велел звонить отцу. Денис мог сказать правду. Одно заявление, одна честная фраза — и моя жизнь не пошла бы под откос.
Но он промолчал.
И молчал семь лет.
Я ждал его в машине, которую он оставил на темной окраине у чужого забора. Он приехал к замужней женщине, как делал это регулярно, и вернулся ближе к полуночи. Когда сел за руль и включил свет в салоне, наши взгляды встретились в зеркале.
Он не вскрикнул. Не дернулся. Не попытался убежать.
В его лице было не только испуг. Там было странное облегчение — как у человека, который много лет ждал, когда наказание наконец найдет дорогу к его двери.
— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал я.
Денис задрожал. Губы у него шевелились, но слов сначала не было.
Я напомнил ему все. Не громко, без крика. О той ночи. О машине. О погибшем человеке. О моей матери. О Ларисе. О семи годах, которые он купил себе молчанием.
Он слушал, и слезы текли по его щекам. Потом прошептал, что я прав. Что он трус. Что все эти годы не мог спать спокойно. Что пытался забыть, но не смог.
Мне было все равно.
Его бессонница не вернула мою мать. Его страх не спас Ларису. Его позднее раскаяние было слишком слабым, чтобы уравновесить хотя бы один день чужой боли.
Вскоре он оказался рядом с остальными.
Трое мужчин лежали в заброшенном доме. Трое связанных тел. Трое людей, которые когда-то решили, что чужая жизнь — это мелочь, которую можно купить, переписать, спрятать, переложить на другого.
Я стоял над ними и ждал, что почувствую хоть что-нибудь.
Победу. Удовлетворение. Злорадство. Облегчение.
Но внутри была все та же тишина.
Только теперь эта тишина не пугала. Она была нужна. Чувства могли помешать. А мне требовалась точность.
Я достал карту Федора, развернул ее на капоте и долго смотрел на отметку в глубине леса. Там, куда не ведут нормальные дороги. Там, где люди появляются так редко, что сама земля, кажется, забывает человеческий след…
