Путь занял много часов. Сначала трасса, потом разбитая лесная дорога, потом почти полное бездорожье. Машину трясло так, что руки немели на руле. Фургон стонал, скрипел, цеплял днищем промерзшую землю, но шел вперед.
Я ориентировался по пометкам Федора: сухое дерево с раздвоенной макушкой, ручей, овраг, подъем, спуск. Лес становился все глуше, плотнее, темнее. Казалось, он не пропускает меня, а взвешивает, стоит ли позволить пройти дальше.
К рассвету я нашел поляну.
Три огромных дерева стояли у края, словно стражи. У их корней темнели крупные муравьиные холмы, припорошенные снегом и хвоей. Зимой они казались спящими, почти мертвыми. Но я знал: это только видимость. Настоящая жизнь там ждала тепла.
Я не стал ничего делать тогда. Был январь. Рано.
Мне нужно было дождаться весны.
Обратно я вернулся с тем же грузом и оставил их в заброшенном доме. Так начались четыре месяца ожидания.
Эти месяцы были тяжелее тюрьмы. За решеткой ты ждешь потому, что не можешь ничего изменить. Здесь я ждал, зная, что все зависит от меня. Я каждый день ездил туда, проверял, чтобы они оставались живы, давал воду и еду ровно в той мере, чтобы они дотянули до назначенного срока.
Не из жалости.
Жалости во мне не осталось.
Моя мать умирала медленно, день за днем, без помощи и надежды. И я хотел, чтобы они узнали, каково это — ждать конца, понимая, что никто не придет.
За эти месяцы город загудел. Родные Романа подняли тревогу, наняли людей, подключили знакомства. Меня проверили почти сразу. Это было ожидаемо. Я не скрывался. Жил у Сергея, работал в его гараже, вел себя спокойно.
Сначала пришел молодой участковый. Задал несколько формальных вопросов. Я честно сказал, что знал исчезнувших, что когда-то отсидел за преступление Романа, что в день освобождения видел их в своей квартире, но после этого не встречал. Он записал мои слова и ушел.
Потом явился частный сыщик. Большой, уверенный, привыкший давить голосом и видом. Он намекал, что отец Романа человек серьезный, что с такими лучше не шутить, что мне стоит говорить, если я что-то знаю.
Я смотрел на него молча.
Долго.
В какой-то момент он понял, что перед ним не тот, кого можно напугать. У человека, которому уже нечего терять, особый взгляд. В нем нет вызова. Нет злости. Только пустота, в которую опасно заглядывать слишком долго.
Он ушел и больше не появлялся.
О Ларисе я узнавал только от врача. В первый месяц врач говорил, что состояние тяжелое. Во второй — что удалось стабилизировать. В третий — что появились признаки восстановления. На четвертый он сказал:
— Она начала спрашивать о вас.
Но я не приехал.
Я не мог. Пока все не было закончено, я не имел права смотреть ей в глаза и говорить, что она свободна.
Несколько раз я ездил к Федору. Мы пили чай, и я задавал вопросы о лесной жизни, о том, как просыпается весна, как меняется поведение насекомых, как быстро оживает лес после холода. Он отвечал подробно, без лишних расспросов. Старик понимал, что я готовлюсь к финалу, но не пытался остановить…
