Самым неожиданным ударом стали результаты независимой проверки старого дела. Оказалось, что следы, найденные тогда на руле машины, не совпадали со мной. Они указывали на Романа. Это означало, что семь лет назад правду не просто не заметили. Ее сознательно спрятали.
После этого даже те, кто пришел в зал с уверенностью, что все очевидно, начали смотреть иначе.
Приговор мне огласили в полной тишине.
Пятнадцать лет.
Не пожизненно. Но и не прощение.
В зале кто-то выдохнул с облегчением. Кто-то тихо заплакал. Кто-то, наоборот, возмутился, что срок слишком мягкий. Другие считали его слишком тяжелым. Я слушал спокойно.
Мне не нужно было, чтобы все поняли меня одинаково. Такое невозможно. Мне было достаточно одного: теперь я отвечал за то, что сделал сам.
Когда меня подняли, я повернулся к залу и нашел глазами Ларису. Она сидела в третьем ряду. Тонкая, бледная, с руками, сложенными на коленях. Но ее глаза были живыми.
Я улыбнулся ей.
Наверное, впервые за много лет по-настоящему.
Одними губами, без звука, я сказал:
— Живи.
Она поняла. Кивнула. И слезы покатились по ее лицу, но это уже были не слезы страха.
В колонию я ехал без прежнего чувства удавки на горле. Первый срок тянулся как бесконечная пытка, потому что каждый день начинался с одного и того же вопроса: за что? Теперь вопроса не было.
Я знал, за что еду.
Слухи о моем деле пришли туда раньше меня. В таких местах новости разлетаются быстрее официальных бумаг. Люди пересказывали историю по-своему, добавляли лишнее, спорили, что правда, а что выдумка. Но основное знали все: я однажды взял на себя чужую вину, потерял мать, нашел любимую сломанной, а потом сам пришел с повинной.
В первый вечер ко мне подошел пожилой заключенный, человек, которого там уважали. Он молча протянул руку.
— Поступил по-своему, — сказал он.
И ушел.
Для того мира это значило больше, чем длинная речь.
Я никого не просил о внимании. Не искал особого отношения. Но ко мне относились спокойно и сдержанно. Кто-то молча кивал во время прогулки. Кто-то ставил рядом кружку чая. Кто-то просто уступал место за столом, не превращая это в спектакль.
Однажды вечером я сидел на своей койке и пил горячий чай. На стене висела фотография матери — та самая, потертая, прошедшая со мной уже слишком много дорог. Напротив устроился молодой парень, совсем зеленый, напуганный, еще не успевший понять местные правила.
Он долго смотрел на меня, потом спросил:
— Не давит? Пятнадцать лет впереди.
Я посмотрел на мамин снимок, потом на потолок.
— Первый раз давило, — сказал я. — Потому что я сидел за чужое. Каждый день просыпался и думал: почему я? Каждый вечер засыпал с той же мыслью. Семь лет подряд. А теперь я здесь за свое. За то, что сам выбрал. С этим жить легче.
Парень помолчал.
— А свобода тогда что?
